Lavrov Interview with YouTube Channel \"Solovyov Live\", Moscow, February 12, 2021

Лавров открывает беседу описанием визита Верховного представителя ЕС Жозепа Борреля на фоне непростой ситуации. Он объясняет, что реальные решения в Евросоюзе принимают не отдельные страны-члены, а русофобское меньшинство, навязывающее свою линию через принцип «солидарности» и «консенсуса». Несколько государств, по словам министра, доверительно заверяли Россию, что выступают против санкций и считают их бессмысленными, но публично подчиняются консенсусу. Лавров заостряет логический момент: подлинный консенсус исчезает в тот миг, когда хотя бы одна сторона не согласна, — и на этот вопрос он ответа так и не услышал. Боррель прибыл лишь после того, как противники его поездки согласовали позиции, которые он должен был озвучить, а значит, пространство для манёвра было предопределено заранее. Министр подчёркивает, что так было и с предшественниками — Могерини, Эштон: у переговорщика ЕС попросту нет возможности для содержательного диалога.

Lavrov opens by describing the visit of EU High Representative Josep Borrell against the backdrop of a difficult situation. He explains that the real decisions in the EU are taken not by individual member states but by a russophobic minority that imposes its line through the principle of "solidarity" and "consensus." Several member states, he says, privately assured Russia they oppose sanctions and consider them pointless, yet publicly submit to consensus. Lavrov presses the logical point that genuine consensus fails the moment even one party disagrees — a question to which, he notes, he received no answer. Borrell arrived only after those opposed to his coming had agreed on the positions he was to voice, meaning his room for manoeuvre was fixed in advance.

Лавров рассказывает, что Боррель зачитал позицию ЕС по Навальному, представляя его политическим узником, чьё задержание не имеет отношения к предъявленным обвинениям и нарушает обязательства России по правозащитным конвенциям. В ответ министр выдвигал контраргументы, опирающиеся на примат российского закона, который необходимо уважать. Он подчёркивает, что Россия готова к предметному диалогу о правах человека, но только на основе фактов и без двойных стандартов — начиная с согласования того, что вообще является правами человека, включая социально-экономические права и право на жизнь, которые Запад признавать не спешит. Лавров выстраивает разговор так, чтобы показать: правозащитная тема не может быть улицей с односторонним движением, а государства не вправе прятаться за границы, поучая других. Позиция министра — российское законодательство есть отправная точка, а не предмет для внешнего пересмотра.

Lavrov recounts that Borrell read out the EU's position on Navalny, framing him as a political prisoner whose detention had nothing to do with the charges against him and violated Russia's obligations under human-rights conventions. Lavrov advanced counter-arguments centred on the primacy of Russian law, which must be respected. He stresses that Russia is ready for a substantive dialogue on human rights, but only on the basis of facts and without double standards — beginning with agreement on what human rights actually are, including socio-economic rights and the right to life, which the West is reluctant to recognise.

Чтобы показать двойные стандарты Запада, Лавров описывает, как заранее предупредил Борреля, что поднимет каталонский сюжет на пресс-конференции. Он указывает: каталонских лидеров осудили на двенадцать лет и больше лишь за организацию референдума о независимости, тогда как России, которую обвиняли в схожем, не предъявили ни единого факта. Когда часть фигурантов укрылась в Бельгии и Германии, а тамошние органы юстиции назвали процессы политически мотивированными, Мадрид ответил, что у Испании есть свои законы, которые надо уважать. Именно этот аргумент Лавров и использовал против Борреля, который, по его словам, не нашёлся что ответить и вновь повторял тезис о незаконном, политически мотивированном осуждении. Министр подаёт этот эпизод как наглядное доказательство того, что принцип «уважения национальных законов» применяется Западом избирательно.

To expose what he sees as Western double standards, Lavrov describes warning Borrell in advance that he would raise the Catalan case at the press conference. He points out that Catalan leaders were sentenced to twelve years and more merely for organising an independence referendum, while Russia — accused of a similar offence — was never presented with a single fact. When some of the figures involved took refuge in Belgium and Germany and their justice organs called the trials politically motivated, Madrid replied that Spain has its own laws that must be respected. Lavrov used precisely this argument against Borrell, who could find nothing to answer.

Лавров переходит к конкретному коммерческому ущербу, который он приписывает Навальному и его брату, — истории с компанией из ЕС «Еврохим». Он описывает, как компании навязали так называемые транспортно-логистические услуги по тарифам примерно на 30 процентов выше, причём занималась этим фирма с единственным сотрудником, которая затем нанимала субподрядчика, а деньги переводились на счёт компании, чей владелец хорошо известен. Министр подчёркивает, что Россия не подписывалась защищать людей, нанёсших конкретный коммерческий ущерб компании из Евросоюза. Когда он изложил эти факты, реакцией со стороны ЕС, по его словам, было молчание. Этим сюжетом Лавров показывает, что за политической рамкой дела скрывается вполне материальная, деловая подоплёка, о которой западные собеседники предпочитают не говорить.

Lavrov turns to the concrete commercial damage he attributes to Navalny and his brother, involving the EU company Eurochem. He describes how so-called transport-logistics services were imposed on the company at rates roughly 30 per cent higher, handled by a firm with a single employee that then subcontracted the work, with money flowing to a company whose owner is well known. When he laid out these facts, he says, the response from the EU side was silence.

Несмотря на трения, Лавров сообщает, что они с Боррелем всё же нашли конструктивную повестку в областях подлинной взаимной выгоды: изменение климата, здравоохранение, наука и техника. При этом он уравновешивает это замечанием, что межправительственное соглашение Россия — ЕС о научно-техническом сотрудничестве более двух лет не может быть продлено, поскольку Евросоюз настаивает на формулировке о том, что Крым не является частью Российской Федерации. Министр ставит собеседников перед выбором: либо развитие современных экономических отношений и технологий, либо идеологическое упорство. Он подаёт это как показательный пример того, что именно европейская сторона блокирует практически полезное сотрудничество ради политической установки, а не Россия отгораживается от Европы.

Despite the friction, Lavrov reports that he and Borrell found a constructive agenda in areas of genuine mutual benefit: climate change, healthcare, and science and technology. He balances this, however, by noting that the intergovernmental Russia–EU science and technology cooperation agreement has been stalled for more than two years because the EU insists on stipulating that Crimea is not part of the Russian Federation — forcing a choice between practical cooperation and ideological obstruction.

Лавров отвергает саму посылку, будто Европа вправе поучать Россию с позиции морального превосходства. Он вспоминает трагическую историю Югославии и молчание вокруг Джулиана Ассанжа как свидетельство избирательного возмущения. Там, где Запад громко требует освобождения Навального, он молчит об Ассанже и о политзаключённых в Испании. Эта асимметрия, доказывает министр, обнажает то, что правозащитная озабоченность Запада является инструментом, а не принципом. Он подчёркивает: государства не могут прятаться за свои границы, обсуждая права человека, но сами применяют эту тему выборочно — там, где им политически удобно. Позиция Лаврова состоит в том, что у Европы нет морального основания для менторского тона в разговоре с Россией.

Lavrov rejects the premise that Europe may lecture Russia from a position of moral superiority. He invokes the tragic history of Yugoslavia and the silence surrounding Julian Assange as evidence of selective outrage. Where the West loudly demands Navalny's release, it says nothing of Assange, and nothing of the Spanish political prisoners. This asymmetry, he argues, exposes the West's human-rights concern as an instrument rather than a principle.

Лавров отстаивает высылку трёх дипломатов стран ЕС, замеченных в участии в несанкционированных акциях. Боррель узнал об этом лишь при отъезде и выразил огорчение; министр подтверждает, что Россия знала о высылке во время переговоров, но она не была приурочена к визиту — решение последовало автоматически, как только этих людей идентифицировали. Он настаивает, что дипломат, исполняющий профессиональный долг, не ходит на незаконные митинги; делать это — не дипломатия, а провокация, отягощённая пренебрежением к коронавирусным ограничениям. Лавров подчёркивает, что сам выход на несанкционированную акцию — это уже афронт государству, и подобное поведение не может прикрываться понятием служебного долга.

Lavrov defends the expulsion of three EU diplomats identified taking part in unsanctioned protests. Borrell learned of it only on departure and expressed distress; Lavrov confirms Russia knew of the expulsions during their talks but that they were not timed to the visit — the decision followed automatically once the individuals were identified. He insists that diplomats performing a professional duty do not attend illegal rallies; to do so is not diplomacy but provocation, compounded by disregard for coronavirus restrictions.

Если вы думаете, что это исполнение вашего долга, то вы не дипломат — вы провокатор.

If you think this is the performance of your duty, then you are not a diplomat — you are a provocateur.

Это не было приурочено к визиту Барреля — это было решено, как только этих людей идентифицировали.

It was not timed to Borrell's visit — it was decided the moment these people were identified.

Развивая тему высылки, Лавров опирается на международное право. Венская конвенция о дипломатических сношениях, а также двусторонние конвенции с Эстонией и Швецией твёрдо фиксируют: дипломаты пользуются привилегиями и иммунитетами, но обязаны уважать законы и правила страны пребывания. Акции не были ни разрешены, ни санкционированы; организаторы вроде Волкова открыто заявляли, что не будут обращаться к властям за разрешением. Участие в них поэтому нарушало и закон, и указы президента и мэра об эпидемиологических ограничениях в Москве, Санкт-Петербурге и других городах. Министр подчёркивает: закон был нарушен изначально — когда разрешение даже не запрашивалось, — и это лишает дипломатов права ссылаться на исполнение долга.

Building on the expulsions, Lavrov grounds his position in international law. The Vienna Convention on Diplomatic Relations and bilateral conventions with Estonia and Sweden firmly establish that diplomats enjoy privileges and immunities but are obliged to respect the laws and rules of the host state. The rallies were neither authorised nor sanctioned; organisers such as Volkov openly declared they would not seek permission. Attending them therefore breached both law and the presidential and mayoral decrees on epidemiological restrictions in Moscow, St Petersburg and other cities.

Лавров описывает, как за пару дней до встречи направил Боррелю фактическое досье, чтобы тот приехал подготовленным, сравнивая готовность России поделиться информацией с тем, что «мы не гордые». Боррель сказал, что не успел ознакомиться с материалами заранее, — уклонение, которое министр трактует как подтверждение того, что европейская сторона уже осознала бесперспективность честного разговора с Москвой. Лавров подчёркивает, что министру иностранных дел великой державы не зазорно заранее прислать собеседнику информацию, и то, что Боррель ушёл от обсуждения, сославшись на неготовность, лишь укрепляет вывод: содержательный диалог их попросту не интересует.

Lavrov describes sending Borrell a factual dossier a couple of days before the meeting so that he could arrive prepared, likening Russia's readiness to share information to a matter of not being "proud." Borrell said he had not managed to read it beforehand — a deflection Lavrov reads as confirmation that the EU side had already grasped the futility of an honest conversation with Moscow.

Лавров отвергает нарратив Европарламента о том, что Россия «не оправдала ожиданий», не стала демократическим обществом и осознанно выбрала самоизоляцию от Европы. Он называет это «королевством кривых зеркал». Подлинный источник напряжённости, доказывает министр, восходит к расширению ЕС, когда Россия предупреждала, что прибалтийские государства ещё не созрели для ответственного членства. Заверения, что их исторические фобии растворятся внутри ЕС и НАТО, обернулись обратным: они стали самыми ярыми русофобами и потянули весь Союз на русофобский курс. Так Лавров переворачивает обвинение: не Россия отдалилась от Европы, а Европа под влиянием агрессивного меньшинства испытывала российское терпение и добрую волю.

Lavrov dismisses the European Parliament narrative that Russia has "not lived up to expectations," failed to become a democratic society, and consciously chosen self-isolation from Europe. He calls this a "kingdom of crooked mirrors." The real source of tension, he argues, dates back to the EU's enlargement, when Russia warned that the Baltic states were not mature enough to be responsible members. Assured their historical phobias would dissolve once inside the EU and NATO, they instead became the most ardent russophobes, dragging the whole Union onto a russophobic course.

Лавров доказывает, что дело Навального было выстроено сознательно — «шито белыми нитками», — с согласованием времени выхода фильма и его возвращения. Он указывает на ресурсы, стоящие за фильмом, снять который было невозможно без согласия германских властей, доступа к личным данным и фотографиям «Штази», а также на финансирование из США. Отдельно он останавливается на Марии Певчих, прилетевшей из Лондона сопровождать Навального и якобы вывезшей бутылочку, которая затем исчезла, и на отказе Германии предоставить её Генпрокуратуре, хотя её собственные соцсети помещают её среди провожавших Навального из Берлина 17 января. Министр подаёт всё это как цепь странностей, которую немецкие коллеги всячески оберегают от прояснения.

Lavrov argues that the Navalny case was deliberately constructed — "sewn with white thread" — with the timing of the film and his return coordinated. He points to the resources behind the film, impossible to shoot without the consent of German authorities and access to personal data and Stasi photographs, and to US financing. He dwells on Maria Pevchikh, who flew in from London to accompany Navalny and allegedly carried a bottle that later vanished, and on Germany's refusal to make her available to the Prosecutor General's Office despite her own social-media accounts placing her among those who saw Navalny off from Berlin on 17 January.

Лавров заостряет внимание на научных и доказательственных пробелах. Ни Германия, ни Франция, ни Швеция, ни Технический секретариат ОЗХО не передали России никаких материалов. Он отмечает, что в заявлении Захаровой упоминались маркеры ингибиторов холинэстеразы, описанные как схожие, но не идентичные по свойствам и не попадающие в группу запрещённых веществ, — а Запад тем не менее твердит про «Новичок». Он напоминает, что в США зарегистрировано более сотни изобретений, связанных с формулой этого типа, что в деле Скрипалей Германия указывала на Россию как на уникально способную, но замолчала, когда её спросили, откуда у Бундесвера знания, позволившие идентифицировать вещество. Молчание, подчёркивает министр, звучит как ответ.

Lavrov presses the scientific and evidentiary gaps. Neither Germany, France, Sweden, nor the OPCW Technical Secretariat has handed Russia any materials. He notes that Zakharova's statement cited cholinesterase-inhibitor markers described as similar but not identical in properties, and not falling within prohibited categories — yet the West insists on "Novichok." He recalls that more than a hundred patents connected to Novichok-type formulas were registered in the United States, that during the Skripal affair Germany pointed at Russia as uniquely capable, yet fell silent when asked how the Bundeswehr itself possessed the knowledge to identify the substance.

Лавров помещает дело Навального в более широкую, согласованную политику коллективного Запада на агрессивное сдерживание и прямое вмешательство, направленную не против отдельного случая, а против самой России. Вина России, по его словам, в том, что она имеет собственное суждение о мировых делах и — в отличие от многих государств, разделяющих такие взгляды, но молчащих, — высказывает и отстаивает его практическими делами. Большинство стран мира, утверждает министр, в глубине души приветствует это, но остаётся скованным зависимостью от доллара, инвестиций и детей, учащихся за рубежом. Именно эта зависимость служит тормозом, мешающим им открыто сказать то, что они думают.

Lavrov situates the Navalny affair within a broader, coordinated Western policy of aggressive containment and direct interference, aimed not at any one case but at Russia itself. Russia's offence, he says, is that it holds its own judgement about world affairs and — unlike many states that share such views but stay silent — voices and defends it through practical deeds. Most of the world, he asserts, quietly welcomes this but remains constrained by dependence on the dollar, investments, and children studying abroad.

Лавров апеллирует к историческому наследию России и её «генетическому коду», который не позволяет проглатывать оскорбления и одностороннее доминирование. Он противопоставляет процесс по делу о клевете на ветерана — где, по его словам, поведение Навального осталось незамеченным западными наблюдателями, включая двух сотрудников посольств Великобритании и Франции, союзников России по Второй мировой войне, — готовности Запада осуждать Россию. Комментировать дальше он отказывается, говоря, что любому порядочному человеку всё ясно. Этим министр подчёркивает нравственную дистанцию между тем, что Россия готова стерпеть, и тем, чего требует её достоинство и память предков.

Lavrov invokes Russia's historical inheritance and "genetic code," which does not permit swallowing insults or one-sided domination. He contrasts the veteran-defamation trial — where he says Navalny's conduct was ignored by Western observers, including two officials from the British and French embassies, Russia's WWII allies — with the West's readiness to condemn Russia. He declines to comment further, saying everything is clear to any decent person.

Лавров сообщает, что получил открытое письмо швейцарского биолога Казака, который, анализируя опубликованные в «Ланцете» материалы о биопробах Навального, ставит ряд сугубо научных вопросов. В тот же день Россия направила официальные запросы в Германию, Францию и Швецию с просьбой прокомментировать и работу учёного, и вопросы России, отмечая, что сами данные «Ланцета» ссылаются на эффекты ингибиторов холинэстеразы и на лечение препаратами лития — вопросы, скорее, к психиатру. Полное молчание с той стороны, говорит министр, вызывает лишь удивление. Он подчёркивает, что Россия действует открыто и по правовым каналам, тогда как западные партнёры уклоняются от содержательного ответа.

Lavrov reports receiving an open letter from a Swiss biologist, Kazak, who, analysing the published Lancet material on Navalny's biosamples, raises a series of purely scientific questions. That same day, Russia sent official inquiries to Germany, France and Sweden asking them to comment on both the scientist's work and Russia's questions — noting the Lancet data itself references cholinesterase-inhibitor effects and treatments involving lithium, matters for a psychiatrist. The complete silence from the other side, he says, causes only surprise.

Лавров доказывает, что Навального увезли именно в Германию, а не в Великобританию, неслучайно. Он вспоминает предупреждение Бжезинского о том, что союз России и Германии есть экзистенциальная угроза для Соединённых Штатов и что задача — не допустить улучшения отношений. Ни американцы, ни другие силы на европейском континенте, ни британцы не хотят хороших российско-германских связей — так же, как Запад не хотел единой Германии, объединение которой отстаивал именно Советский Союз, признавая право немецкого народа быть единым. Так министр выстраивает историческую линию: Москва последовательно уважала право немцев на единство, тогда как Запад видел в сближении двух стран угрозу своим интересам.

Lavrov argues it was no accident that Navalny was taken to Germany rather than Britain. He recalls Brzezinski's warning that a Russia–Germany union is an existential threat to the United States and that the task is to prevent improved relations. Neither the Americans, nor others on the European continent, nor the British want good Russian–German ties — just as the West did not want a united Germany, whose reunification the Soviet Union championed in recognition of the German people's right to be one.

Лавров вспоминает своё выступление на Мюнхенской конференции по безопасности в 2015 году, где он сказал, что Советский Союз осознанно уважил стремление немецкого народа к единству, и предложил проявить такое же уважение к русскому народу и к воссоединению Крыма с Россией. Реакцией была истерика — немецкие депутаты выкрикивали «как вы смеете сравнивать эти вещи». В этом министр видит нарастающее германское высокомерие и невысказанное убеждение, что Германия со всеми рассчиталась и больше никому ничего не должна, — что питает пересмотр итогов войны и попытки уравнять нацизм с теми, кто его победил. Он подчёркивает: в Крыму был референдум, а в Германии референдума не было.

Lavrov recalls his 2015 Munich Security Conference speech, where he said the Soviet Union had consciously honoured the German people's aspiration to unity and suggested the same respect be extended to the Russian people and to Crimea's reunification with Russia. The reaction was hysteria — German deputies shouting "how dare you compare these things." He identifies in this a growing German arrogance and an unspoken conviction that Germany has settled all its accounts and owes no one anything, feeding a revision of the war's verdict and attempts to equate Nazism with those who defeated it.

На фоне конфронтационной тенденции Лавров указывает на трезвые голоса. Он хвалит президента ФРГ Франка-Вальтера Штайнмайера за слова о том, что самые сложные проблемы всегда лучше проговаривать и исходить из базовых национальных интересов, и за то, что он единственный из зарубежных политиков отметил: в этом году исполняется 80 лет нападения фашистской Германии на Советский Союз — акт политического мужества в современной Германии. Лавров предполагает, что годовщина могла бы послужить важным психологическим сигналом отойти от логики конфронтации, напоминая об историческом примирении народов, провозглашённом при Путине. Он призывает не видеть во всём лишь повод для новых санкций.

Against the confrontational trend, Lavrov points to sober voices. He praises German President Frank-Walter Steinmeier for saying it is always better to talk through the hardest problems and to proceed from basic national interests, and for being the only foreign politician to note that this year marks 80 years since Nazi Germany's attack on the Soviet Union — an act of political courage in today's Germany. Lavrov suggests the anniversary could serve as an important psychological signal to step back from the logic of confrontation, invoking the historical reconciliation proclaimed under Putin.

Лавров критикует логику, озвученную его коллегой Хайко Маасом в бундестаге, — что «Северный поток — 2» надо сохранить как рычаг влияния на Россию и что санкции за Навального всё же стоит рассмотреть, даже зная, что прежние санкции цели не достигли, лишь чтобы послать сигнал: действия России «не остаются незамеченными». Министр возражает, что энергетические проекты всегда были материальным основанием позитивной взаимозависимости, а санкции ради самоудовлетворения не способны изменить линию России на отстаивание национальных интересов. Он подчёркивает, что взаимозависимость в экономике — это благо, позволяющее проще решать многие проблемы, а не инструмент давления.

Lavrov criticises the logic voiced by his colleague Heiko Maas in the Bundestag — that Nord Stream 2 must be preserved as a lever of influence over Russia, and that sanctions over Navalny should still be considered, even knowing prior sanctions failed, simply to send a signal that Russia's actions "do not go unnoticed." Lavrov counters that energy projects have always been the material basis of a positive mutual interdependence, and that sanctions for the sake of self-satisfaction cannot change Russia's defence of its national interests.

Лавров подаёт санкции как урок, который Россия усвоила: полагаться нужно только на себя. Россия не стремится к самоизоляции и хочет пользоваться преимуществами международного разделения труда, но если партнёры используют эти рамки, чтобы «обрезать» тебя, они перестают быть надёжными. Достигнув полной самодостаточности в оборонной сфере, Россия должна добиться того же в экономике, особенно в поставках чувствительных комплектующих. Он цитирует немецкую «Франкфуртер альгемайне цайтунг», предупреждающую, что и карающая сторона становится ненадёжным партнёром, — «хочешь мира, готовься к войне». Министр отмечает, что для Запада стало ударом само открытие: Россию не «разорвали в клочья», у неё есть и экономика, и наука.

Lavrov frames sanctions as a lesson Russia has learned: to rely only on itself. Russia does not seek self-isolation and wants the benefits of the international division of labour, but if partners use that framework to "cut you off," they cease to be reliable. Having achieved full self-sufficiency in defence, Russia must reach the same in the economy, especially in sensitive component supplies. He cites Germany's Frankfurter Allgemeine Zeitung warning that the punishing side, too, becomes an unreliable partner — "if you want peace, prepare for war."

Лавров даёт развёрнутый рассказ о Донбассе, где война идёт уже семь лет. Как гарант Минских договорённостей, Россия вынуждена всё время вести диалог с немецкими и французскими коллегами, которые, по его словам, уже не понимают собственной роли и просто ждут смены власти в России. Париж и Берлin теперь неправомерно требуют решать все вопросы в «нормандском формате» — без Донбасса, — тогда как Минские договорённости прямо возлагают на Контактную группу урегулирование напрямую между Киевом, Донецком и Луганском. Россия держит Минск на столе, потому что он одобрен Советом Безопасности ООН, и Россия неоднократно шла на компромисс, как с «формулой Штайнмайера». Он отвергает и претензии по КПП: Минск говорит о полной разблокировке, а не о двух пунктах пропуска.

Lavrov gives an extended account of Donbass, where a war has continued for seven years. As a guarantor of the Minsk agreements, Russia must keep talking to German and French colleagues who, he says, no longer understand their own role and simply wait for power in Russia to change. Paris and Berlin now improperly demand that all issues be resolved in the Normandy format — without Donbass — whereas the Minsk agreements clearly assign the Contact Group to settle matters directly between Kyiv, Donetsk and Lugansk. Russia keeps Minsk on the table because it is endorsed by the UN Security Council and Russia has repeatedly compromised, as with the Steinmeier formula.

Лавров излагает своё прочтение событий на Украине: государственный переворот привёл к власти незаконный режим, зачинщики которого немедленно заняли русофобские позиции против русского языка, по прибалтийскому образцу, и против всего русского в Крыму. Когда народ Донбасса ответил политически — заявив, что считает события в Киеве неконституционными, и попросил оставить его в покое, — его объявили террористами, хотя он ни на кого не нападал, тогда как Запад проглотил и переворот, и репрессии. Крым, отмечает министр, просто проголосовал за то, чтобы быть с Россией. Он подчёркивает и право России защищать соотечественников, и осуждает нежелание ЕС замечать гонения на русский язык в Прибалтике.

Lavrov recounts his reading of events in Ukraine: a state coup brought an illegal regime to power, whose instigators immediately took russophobic positions against the Russian language, the Baltic pattern, and everything Russian in Crimea. When the people of Donbass responded politically — saying they found the events in Kyiv unconstitutional and asked to be left in peace — they were branded terrorists though they attacked no one, while the West swallowed both the coup and the repression. Crimea, he notes, simply voted to be with Russia. He also stresses Russia's right to defend its compatriots and denounces the EU's refusal to notice persecution of the Russian language in the Baltics.

Лавров сообщает о нормальном первом разговоре с Блинкеном: стороны согласились расходиться по большинству проблем, признавая при этом необходимость продолжать работу по стратегической стабильности и исправлять ущерб, нанесённый СНВ-3 предыдущей администрацией. Он отвергает конспирологию о том, что Путин подписал продление, стоило Байдену щёлкнуть пальцами, объясняя, что Россия завершила все внутренние процедуры за несколько недель, предвидя быстрое продление. Для Путина, настаивает министр, совершенно безразлично, кого потом объявят триумфатором, если достигнута полезная договорённость. О Трампе он говорит тепло — как о яркой личности, движимой ясной логикой максимизации выгоды.

Lavrov reports a normal first conversation with Blinken, agreeing to disagree on most problems while recognising the necessity of continuing strategic-stability work and repairing the previous administration's damage to New START. He dismisses the conspiracy that Putin merely signed at Biden's snap of the fingers, explaining that Russia completed all domestic procedures weeks in advance, anticipating a swift extension. For Putin, he insists, it is entirely indifferent who is later proclaimed the victor if a useful agreement is reached. Of Trump he speaks warmly as a vivid personality driven by a clear logic of maximising advantage.

За несколько недель до инаугурации мы сделали всё, что необходимо по нашему законодательству, для продления договора СНВ.

Weeks before the inauguration we did everything required by our legislation to extend the START treaty.

Путину абсолютно всё равно, кто будет объявлен триумфатором, если мы достигаем важной для всего мира договорённости.

It is utterly indifferent to Putin who is proclaimed the triumphant one, if we reach an agreement important for the whole world.

Отвечая на вопрос, насколько он свободен во внешней политике, Лавров описывает рамки: открыто опубликованную Концепцию внешней политики, адаптированную и утверждённую президентом, плюс доктринальные документы по географическим и тематическим направлениям (включая стратегическую стабильность и контроль над вооружениями), готовящиеся коллективно спецслужбами, Министерством обороны и аппаратом Совета безопасности. Как только согласована общая линия, она становится руководством к действию; в рамках одобренных директив министр действует самостоятельно, а для нестандартных ситуаций еженедельно проходят заседания Совета безопасности. Решения всегда носят коллегиальный характер. Так министр подчёркивает системность и открытость российского внешнеполитического механизма.

Asked how free he is in foreign policy, Lavrov describes the framework: an openly published Foreign Policy Concept adapted and approved by the President, plus doctrinal documents by geographic and thematic direction (including strategic stability and arms control) prepared collectively by the special services, Defence Ministry and Security Council apparatus. Once a common line is agreed it becomes the guide to action; within approved directives the minister acts independently, with weekly Security Council meetings for non-standard situations. Decisions are always collegial.

Интервью завершается на личной ноте. Лавров говорит о хоккее (предпочитает голевую передачу, а не сам гол), о рафтинге вместо зимнего спорта и о поэзии, которой всерьёз давно не занимается, ограничиваясь дружескими эпиграммами. Он отмечает талантливых сочинителей в нынешнем составе правительства. О своих знаменитых острых фразах он отказывается от спонтанности Черномырдина, признавая, что некоторые заготовлены. О личных выпадах — включая анонимные утверждения о членах семьи — он считает, что ни один министр не имеет права позволять выбить себя из седла, ссылаясь на голливудскую поговорку о том, что нельзя давать им увидеть, как ты вспотел. Он подчёркивает: политики должны быть жёсткими реалистами, и здоровый цинизм в политике никому не мешал.

The interview closes on a personal note. Lavrov speaks of hockey (preferring to give the assist over scoring), of rafting rather than winter sport, and of poetry he has not written seriously in a long time, confining himself to friendly epigrams. He notes talented writers in the current government. On his famous sharp phrases, he declines Chernomyrdin's spontaneity, admitting some are prepared. On personal attacks — including anonymous claims about family members — he holds that no minister may allow himself to be knocked out of the saddle, invoking a Hollywood maxim about never letting them see you sweat.