Sergey Lavrov at Razgovor o Vazhnom Student Event, Moscow, 12 February 2023

Открывая разговор со студентами, Лавров связывает служение стране прежде всего с обретением профессии через прилежную учёбу. Он рисует подчёркнуто равноуважительную картину призвания: рабочие профессии, осваиваемые в колледжах, гуманитарные науки для тех, у кого гуманитарный склад ума, и естественные науки — физика, химия, математика, электроника — для тех, кто хочет развивать самые современные технологии, имеющие решающее значение для ключевых отраслей хозяйства страны. Объединяет все эти пути одно — постоянная учёба, о которой он говорит, что учиться «никогда не поздно» и что «учёбы мало не бывает». Его центральная мысль в том, что саморазвитие обретает дополнительный смысл и силу, когда молодой человек понимает, что результат его труда улучшает жизнь городу, посёлку или тем или иным группам населения. Именно этот патриотический смысл превращает учёбу из личного честолюбия во вклад в страну.

Opening the conversation with students, Lavrov frames service to the country as beginning with the acquisition of a profession through diligent study. He presents a deliberately egalitarian picture of vocation: working trades learned in colleges, the humanities for those of a humanitarian cast of mind, and the natural sciences — physics, chemistry, mathematics, electronics — for those who wish to develop the most modern technologies decisive for the country's key economic sectors. The unifying thread across all paths is continuous learning, which he stresses "is never too late" and of which "there is never too much." His central point is that self-development acquires additional meaning and strength when the young person understands that the result of their labour improves life for a town, a settlement, or a group of the population — that patriotic dimension transforms study from private ambition into contribution to the country.

Учиться никогда не поздно, это раз, и учёбы мало не бывает, тем более сейчас — бурное развитие всех направлений общественной жизни.

It is never too late to learn — that is the first thing — and there is never too much learning, especially now, with the rapid development of every area of social life.

Когда ты видишь, как результат твоего труда помогает сделать лучше жизнь городу, посёлку, тем или иным группам населения, это даёт дополнительные силы.

When you see how the result of your labour helps improve life for a city, a settlement, for particular groups of the population, that gives you additional strength.

Отвечая на вопрос, почему общественное согласие важно для многонациональной страны, Лавров укореняет ответ в опыте последних двадцати лет. Он напоминает, что после распада Советского Союза уже внутри самой Российской Федерации сохранялись тенденции к дальнейшему переопределению территорий — на Урале, Дальнем Востоке, в европейской части — как цепная реакция распада. Огромную роль в остановке этих процессов он отводит руководству Владимира Путина после его избрания в 2000 году и подчёркивает, что достигнуто это было не навязыванием общего проживания, а нахождением взаимоприемлемых, взаимовыгодных основ развития. Был найден оптимальный баланс между федеральным центром и полномочиями, переданными субъектам Федерации. Он связывает это с недавними поправками к Конституции, представляя национальное согласие как живой процесс, который законодательство должно отражать на каждом историческом этапе, — и как залог силы России, в том числе на международной арене.

Asked why public accord matters for a multinational country, Lavrov roots the answer in the experience of the last twenty years. He recalls that after the Soviet Union's collapse, tendencies toward further redivision of territory persisted within the Russian Federation itself — in the Urals, the Far East, the European part — a chain reaction of disintegration. He credits the leadership of Vladimir Putin after his election in 2000 with halting these processes, and emphasises that this was achieved not by imposing a common existence but by finding mutually acceptable, mutually beneficial bases for development. An optimal balance was struck between the federal centre and the powers transferred to the subjects of the Federation. He connects this to the recent constitutional amendments, presenting national accord as a living process that legislation must reflect at each historical stage — and as the guarantor of Russia's strength, including on the international stage.

Огромную роль, которую сыграло руководство России после избрания президентом Владимира Владимировича Путина в 2000 году, — эта роль и позволила эти процессы остановить.

The enormous role played by Russia's leadership after Vladimir Putin's election as president in 2000 — it was this role that allowed these processes to be stopped.

Это было сделано через нахождение общих приемлемых взаимовыгодных основ дальнейшего развития Российской Федерации, и это является залогом нашего единства.

This was done by finding common, acceptable, mutually beneficial bases for the further development of the Russian Federation, and that is the guarantee of our unity.

Лавров переносит тему согласия в свою профессиональную область, доказывая, что дипломат работает с гораздо большим энтузиазмом и отдачей, когда знает, что подавляющее большинство граждан поддерживает продвигаемые им инициативы. Он описывает механизмы, которыми Министерство соизмеряет свои действия с общественным мнением: деловой совет с руководителями около тридцати крупных государственных и частных компаний, общественный совет с примерно пятьюдесятью неправительственными организациями, с которыми он встречается ежегодно, и постоянное взаимодействие департаментов с гражданским обществом в течение года. Он особо выделяет Фонд поддержки публичной дипломатии имени Александра Горчакова, созданный по решению Президента, который выдаёт гранты тем, кто занимается народной дипломатией, чтобы они проводили совместные мероприятия с зарубежными коллегами. Он выражает признательность своим дипломатам и гражданам за высокую оценку, рассматривая её как подтверждение широкой поддержки курса Президента.

Lavrov extends the theme of accord into his own professional domain, arguing that a diplomat works with far greater enthusiasm and return when he knows that the overwhelming majority of citizens support the initiatives he advances. He describes the mechanisms by which the Ministry measures its actions against public opinion: a business council with the heads of some thirty large state and private companies, a public council with around fifty non-governmental organisations he meets annually, and departmental engagement with civil society throughout the year. He highlights the Gorchakov Fund for the Support of Public Diplomacy, created at the President's direction, which issues grants to those engaged in people's diplomacy so they can conduct joint events with foreign colleagues. He expresses gratitude to his diplomats and to citizens for their high appraisal, treating that appraisal as confirmation of broad support for the President's course.

Внешняя политика нашей страны, которая в соответствии с Конституцией определяется президентом, постоянно соизмеряет свои действия с нашим общественным мнением.

Our country's foreign policy, which under the Constitution is determined by the President, constantly measures its actions against our public opinion.

Создан при Министерстве иностранных дел решением президента фонд поддержки публичной дипломатии имени Александра Михайловича Горчакова.

By the President's decision, the Alexander Gorchakov Public Diplomacy Support Fund was created at the Ministry of Foreign Affairs.

На вопрос, какая единая идея могла бы объединить всех на планете, Лавров отвечает: дружба. Он вспоминает эмоциональную атмосферу Всемирного фестиваля молодёжи и студентов в Сочи в 2018 году, сочинскую Олимпиаду и Чемпионат мира по футболу — события, когда люди просто собирались вместе, чтобы праздновать, без скрытых, «подковёрных» замыслов. Но он настаивает, что настоящая дружба проверяется не в праздничные, а в трудные, будничные дни. Говоря о крупных влиятельных державах, «которые контролируют мировые процессы», он возлагает на них особую ответственность за то, чтобы уводить отношения от насильственной, военной фазы. Он укореняет это в собственной традиции России — в советский период и после, — в стремлении искать друзей на внешнем фронте, в том числе в эпоху борьбы с колониализмом, когда тесные связи с народами Азии и Африки помогли им сбросить колониальное иго и создать национальную экономику, государственность и вооружённые силы.

Asked what single idea could unite everyone on the planet, Lavrov answers: friendship. He recalls the emotional atmosphere of the World Festival of Youth and Students in Sochi in 2018, the Sochi Olympics, and the FIFA World Cup — occasions when people simply came together to celebrate without hidden agendas. But he insists real friendship proves itself not on festive days but in difficult, workaday times. Speaking of the great powers "who control world processes," he assigns them a special responsibility to steer relations away from a violent, warlike phase. He grounds this in Russia's own tradition, in the Soviet period and after, of seeking friends on the external front — including in the era of the struggle against colonialism, when close ties with peoples of Asia and Africa helped them throw off the colonial yoke and build national economies, statehood, and armed forces.

Дружбу я бы определил как средство избегать любых проблем, любых сложностей, тем более как средство избегать скатывания отношений между странами в какую-то насильственную фазу, к войнам.

I would define friendship as the means to avoid any problems, any difficulties — and above all as the means to keep relations between countries from sliding into some violent phase, toward wars.

Мы всегда старались на внешнеполитическом фронте дружить, искать себе друзей — делали это и в эпоху борьбы с колониализмом.

On the foreign-policy front we always sought to be friends, to find friends — we did so even in the era of the struggle against colonialism.

Переходя к Украине, Лавров определяет намеренное насаждение вражды как противоположность дружбы. Он ссылается на Збигнева Бжезинского, бывшего советника президента США по национальной безопасности, который прямо декларировал задачу не допустить дружбы между Россией и Украиной ни при каких обстоятельствах, рассуждая, что с Украиной Россия — великая держава, а без Украины — лишь не очень заметный региональный игрок. Лавров прослеживает эту цель от советских времён через постсоветский период, доказывая, что американцы никогда не были искренними и проводили курс на ослабление связей между Россией и бывшими союзными республиками, делая из Украины врага вместо того, чтобы поощрять дружбу, лежавшую в основе русско-украинских отношений с XVII века и Переяславской рады. Он представляет это как неизменное американское стремление не дружить, а подчинять и подавлять.

Turning to Ukraine, Lavrov identifies the deliberate cultivation of enmity as the opposite of friendship. He cites Zbigniew Brzezinski, the former US national security adviser, who declared the task of preventing friendship between Russia and Ukraine under all circumstances, reasoning that with Ukraine Russia is a great power while without Ukraine it is merely an unremarkable regional player. Lavrov traces this aim from Soviet times through the post-Soviet period, arguing that the Americans were never sincere and pursued a course of weakening ties between Russia and the former Soviet republics — making an enemy of Ukraine rather than encouraging the friendship that had underpinned Russian-Ukrainian relations since the 17th century and the Pereyaslav Rada. He frames this as the enduring American drive not to befriend but to subordinate and suppress.

Он говорил буквально следующее: Россия с Украиной — это великая держава, Россия без Украины — такой не очень заметный региональный игрок.

He said literally the following: Russia with Ukraine is a great power; Russia without Ukraine is a rather unremarkable regional player.

Из Украины делали врага вместо того, чтобы поощрять дружбу, которая всегда лежала в основе отношений украинского и русского народа ещё начиная с XVII века, когда Переяславская рада засвидетельствовала воссоединение наших стран и народов.

They made an enemy of Ukraine instead of encouraging the friendship that always underlay relations between the Ukrainian and Russian peoples, going back to the 17th century, when the Pereyaslav Rada attested to the reunification of our countries and peoples.

Лавров описывает отношения между Соединёнными Штатами и их европейскими союзниками как отношения не дружбы, а господства и подчинения. Он напоминает, что Евросоюз когда-то говорил о желании быть самостоятельным игроком, обладать стратегической суверенной автономией, но ему сказали «не надо», и теперь там никто о стратегической автономии не рассуждает. Он указывает на то, как Соединённые Штаты переложили экономическое и финансовое бремя поддержки Украины на плечи Евросоюза, характеризуя этот порядок как отношения гегемона и вассалов. Между тем, доказывает он, Америка материально и финансово выигрывает — возможно, как единственный победитель — от войны, которую она запланировала и реализует через киевский режим против Украины. Он сводит контраст к формуле: некоторым элитам присуща логика замены дружбы на извлечение прибыли из всего, что происходит.

Lavrov describes the relationship between the United States and its European allies as one not of friendship but of domination and subordination. He recalls that the EU once spoke of wanting to be an independent player with strategic sovereign autonomy, but was told not to, and now no one there discusses strategic autonomy at all. He points to the way the United States has shifted the economic and financial burden of supporting Ukraine onto the shoulders of the EU, describing the arrangement as one of hegemon and vassals. Meanwhile, he argues, America materially and financially stands to gain, perhaps as the sole winner, from the war it has planned and is realising through the Kyiv regime against Ukraine. He distils the contrast into the maxim that some elites replace the logic of friendship with the logic of extracting profit from everything that happens.

Это отношения гегемона и вассалов, и Америка находится опять в состоянии, когда она материально, финансово больше других, может быть просто одна единственная, выигрывает от того, что она запланировала.

These are the relations of a hegemon and vassals, and America is again in a state where it, materially and financially more than others — perhaps the single one alone — benefits from what it planned.

Им присуща логика: дружба-дружба, а денежки даже не врозь, а денежки мне.

They are guided by the logic: friendship is friendship, but the money is not even 'kept separate' — the money is mine.

Лавров противопоставляет две модели устройства нации. Соединённые Штаты он описывает как страну, сформированную эмигрантами, которые сурово обошлись с коренными народами — индейские племена по сей день живут в резервациях, а в Канаде продолжается расследование гибели сотен людей в индейских резервациях, — как нацию, построенную на концепции «плавильного котла», стремившейся сделать всех одинаковыми. Он замечает, что даже этот проект не удался до конца, указывая на идеологические разломы, видимые сегодня в американских выборах и политике. Россия же — от Киевской Руси через Московское княжество, Русское царство и империю к Советскому Союзу — никогда не бросала присоединявшиеся народы в общий плавильный котёл, а сохраняла их языки, традиции, культуры, религии и этническо-историческую идентичность. Он обращает американский девиз «в единстве многообразие» против самих США, утверждая, что многообразие России неизмеримо больше, а её единство гораздо прочнее.

Lavrov contrasts two models of nationhood. He describes the United States as a country formed by immigrants who dealt harshly with the indigenous peoples — Native tribes still living in reservations, with the ongoing investigations in Canada into the killing of hundreds in indigenous reservations — a nation built on the concept of the "melting pot" that sought to make everyone alike. He argues that even this project did not fully succeed, pointing to the ideological divisions now visible in American elections and politics. Russia, by contrast — from Kievan Rus through the Muscovite principality, the Russian tsardom and empire to the Soviet Union — never threw the peoples it joined into a common melting pot, but preserved their languages, traditions, cultures, religions, and ethnic-historical identity. He turns the American motto "E pluribus unum" back on itself, asserting that Russia's diversity is immeasurably greater and its unity far more durable.

Россия никогда не бросала в какой-то общий плавильный котёл те народы, которые к ней присоединялись; она всегда сохраняла их языки, их традиции, их культуру, их религию.

Russia never threw into some common melting pot the peoples who joined it; it always preserved their languages, their traditions, their culture, their religion.

На долларах написано 'в единстве многообразие'. Я считаю, что в нашей стране многообразие неизмеримо больше, чем в Соединённых Штатах, и единство этого многообразия гораздо прочнее.

On the dollar it is written 'unity in diversity.' I consider that in our country the diversity is immeasurably greater than in the United States, and the unity of that diversity is far more durable.

Лавров развивает мысль о том, что многообразие культур, языков, религий и традиций само по себе является важным измерением демократии. Он возражает против демократии, определяемой исключительно в западных процедурных терминах — голосования каждые четыре-пять лет так, как западные специалисты сочтут правильным, — отмечая, что как только речь заходит о демократии на международной арене, эти же деятели «уходят в кусты». Хотя Устав ООН закрепляет принцип суверенного равенства государств, он доказывает, что ни Соединённые Штаты, ни их союзники не проявляют к нему никакого уважения, считая себя превыше всех. Он выстраивает цепочку американских самоописаний — от Обамы через Трампа к Байдену — как исключительной, незаменимой державы, которая одна держит мир в норме, называя это философией диктатора и монополиста, а не государства, верящего в сотрудничество и баланс интересов, опирающийся на несколько опор.

Lavrov develops the argument that diversity of cultures, languages, religions, and traditions is itself an important dimension of democracy. He objects to a democracy defined solely in Western procedural terms — voting every four or five years in a way Western specialists deem correct — noting that as soon as one speaks of democracy on the international arena, those same actors retreat. Although the UN Charter enshrines the principle of the sovereign equality of states, he argues that neither the United States nor its allies show any respect for it, considering themselves above all others. He assembles a chain of American self-descriptions — from Obama through Trump to Biden — as the exceptional, indispensable power that alone keeps the world in order, calling this the philosophy of a dictator and a monopolist rather than of a state believing in cooperation and a balance of interests resting on several pillars.

В уставе ООН записано, что она основана на принципе суверенного равенства государств, но никакого уважения к суверенному равенству государств нет ни у Соединённых Штатов, ни у их западных союзников.

The UN Charter records that it is founded on the principle of the sovereign equality of states, yet there is no respect for the sovereign equality of states from either the United States or its Western allies.

Если бы не Америка, то наступил бы всемирный хаос — это философия диктатора, философия монополиста.

'If not for America, world chaos would ensue' — this is the philosophy of a dictator, the philosophy of a monopolist.

Лавров выделяет аргумент, который он приписывает Джейку Салливану, советнику Байдена по национальной безопасности, писавшему в 2019 году — ещё до вступления в должность, — что американская исключительность не должна допускать упора на историческую и этническую идентичность других народов, а должна продвигать по всему миру единое понимание демократии для всех народов. Лавров читает это как откровенное признание того блага, которое Америка хочет нести: привести все народы в состояние, понятное и удобное самим американцам, формируя других по своему образу и подобию и подавляя их историческую и этническую идентичность. Он неоднократно возвращается к этой формуле, используя её как ключ к толкованию всего американского проекта и как фон, на котором определяется российское сохранение идентичности.

Lavrov singles out an argument he attributes to Jake Sullivan, Biden's national security adviser, who wrote in 2019 — before taking that post — that American exceptionalism should not permit an emphasis on the historical and ethnic identity of other peoples but should promote a single understanding of democracy for all peoples worldwide. Lavrov reads this as a candid admission of the benefit America wishes to bring: to reduce all peoples to a condition intelligible and convenient to Americans, shaping others in its own image while suppressing their historical and ethnic identity. He returns repeatedly to this formulation, using it as the interpretive key to the American project and as the foil against which Russia's preservation of identity is defined.

Американская исключительность должна исходить из того, чтобы не допускать упора на историческую и этническую идентичность других народов, а продвигать по всему миру единое понимание демократии.

American exceptionalism should proceed from not allowing an emphasis on the historical and ethnic identity of other peoples, but promoting throughout the world a single understanding of democracy.

Она хочет всех привести в состояние, которое будет понятно самим американцам и будет формировать другие народы по своему образу и подобию, подавляя их историческую и этническую идентичность.

It wants to bring everyone into a condition intelligible to Americans themselves, shaping other peoples in its own image and likeness, suppressing their historical and ethnic identity.

Оттолкнувшись от слов Петра Столыпина — «Дайте государству двадцать лет покоя внутреннего и внешнего, и вы не узнаете современной России», — Лавров находит ответ в его продолжении: «Вам нужны великие потрясения, нам нужна Великая Россия». Его тезис в том, что всякий раз, когда Россию оставляли в покое и не втягивали в войны, она в течение десяти-двадцати лет показывала бурные экономические результаты, как перед Первой мировой войной. Он расширяет это в исторический закон применительно к европейскому и евразийскому континенту: всякий раз, когда исторические повороты делали Россию и Германию союзниками, их совокупное влияние резко возрастало, — именно поэтому многим не нравилось русско-германское сближение. Он вспоминает, как западные страны открыто готовили Германию к войне против СССР, подписывая при этом пакты о ненападении, и как пакт 1940 года, который Россия была вынуждена подписать, позднее выдавали за причину войны.

Prompted by Pyotr Stolypin's words — "Give the state twenty years of internal and external peace and you will not recognise present-day Russia" — Lavrov reads the answer in Stolypin's follow-up: "You need great upheavals; we need a Great Russia." His thesis is that whenever Russia was left in peace and not drawn into wars, it swiftly produced vigorous economic results within ten to twenty years, as before the First World War. He extends this into a historical law about the European and Eurasian continent: whenever historical turns made Russia and Germany allies, their combined influence rose sharply, which is precisely why many disliked Russian-German rapprochement. He recalls how Western states openly prepared Germany for war against the USSR while signing non-aggression pacts, and how the 1940 pact Russia was compelled to sign was later cast as the cause of the war.

Как только Россию оставляли в покое, как только Россию не втягивали в различные войны, Россия тут же в течение 10–20 лет показывала бурные позитивные экономические результаты.

As soon as Russia was left in peace, as soon as Russia was not dragged into various wars, Russia at once, within ten to twenty years, showed vigorous positive economic results.

Как только исторические повороты делали Россию и Германию союзниками, у них всё получалось, их влияние резко возрастало, поэтому многим не нравилось русско-германское сближение.

As soon as historical turns made Russia and Germany allies, everything worked out for them, their influence rose sharply — which is why many disliked Russian-German rapprochement.

Лавров применяет ту же логику к современности, доказывая, что замысел, реализуемый через натравливание Украины на Россию, в немалой степени нацелен на недопущение нового русско-германского сближения. Он утверждает, что Соединённые Штаты решили, что Россия и Германия за последние двадцать три года слишком хорошо сотрудничали, образовав мощный альянс, основанный на российских энергоресурсах и германских технологиях, который начал угрожать монопольному положению американских корпораций. Этот альянс, по его словам, нужно было разрушить — причём разрушить в буквальном смысле в случае «Северного потока» и «Северного потока — 2», которые были взорваны. Он отмечает, что американские официальные лица по сути признают это своим делом и даже говорят об этом теперь с удовольствием, представляя диверсию как устранение конкурента самопровозглашённому гегемону.

Lavrov applies the same logic to the present, arguing that the design realised through setting Ukraine against Russia is aimed in large measure at preventing a renewed Russian-German rapprochement. He states that the United States decided Russia and Germany had cooperated too well over the past twenty-three years, forming a powerful alliance based on Russian energy resources and German technology that had begun to threaten the monopoly position of American corporations. This alliance, he says, had to be destroyed — and destroyed literally, in the case of Nord Stream and Nord Stream 2, which were blown up. He notes that American officials in effect acknowledge it as their doing and even speak of it now with satisfaction, presenting the sabotage as the removal of a competitor to the self-proclaimed hegemon.

Появился слишком мощный альянс, основанный на наших энергоресурсах и на германских технологиях, и этот альянс стал угрожать монопольному положению многих американских корпораций, поэтому нужно было его каким-то образом разрушить.

Too powerful an alliance had appeared, based on our energy resources and German technology, and this alliance began to threaten the monopoly position of many American corporations, so it had to be destroyed somehow.

Американские официальные лица признают, что это их рук дело — то, что произошло с 'Северным потоком' и 'Северным потоком – 2', когда их взорвали.

American officials acknowledge that it is their handiwork — what happened with Nord Stream and Nord Stream 2, when they were blown up.

Лавров завершает свою геополитическую экспозицию утверждением, что Россия ищет не новизны, а справедливости, не изобретая ничего нового, а обращаясь к Уставу, написанному державами-победительницами после Второй мировой войны. Он представляет этот документ как остающийся важнейшим фундаментом для построения нового мира — при условии, что все государства будут уважать записанные в нём слова об обеспечении суверенного равенства государств. Он предлагает внутристрановую аналогию: как все граждане внутри страны должны быть равны, так и на планете все государства должны иметь равные права и одинаково уважаться. Этим он сводит своё видение многополярности — мироустройства, опирающегося на несколько опор, а не на единого гегемона, — к конкретному правовому принципу Устава.

Lavrov concludes his geopolitical exposition by affirming that Russia seeks not novelty but justice, invoking nothing new but the Charter written by the victor powers after the Second World War. He presents that document as remaining the most important foundation for building a new world, provided all states respect its words on ensuring the sovereign equality of states. He offers a domestic analogy: just as all citizens within a country must be equal, so on the planet all states must have equal rights and be equally respected. This distils his multipolar vision — a world order resting on several pillars rather than a single hegemon — into the concrete legal principle of the Charter.

Мы за справедливость, мы ничего нового выдумывать не собираемся: после Второй мировой войны державы-победительницы написали устав, и этот документ остаётся важнейшим фундаментом для построения нового мира.

We stand for justice; we do not intend to invent anything new: after the Second World War the victor powers wrote the Charter, and this document remains the most important foundation for building a new world.

Так же как в любой стране все граждане должны быть равными, так и на планете все государства должны иметь равные права.

Just as in any country all citizens must be equal, so on the planet all states must have equal rights.

На просьбу определить, кто такой дипломат, Лавров возвращается к начальной теме самообразования, настаивая, что дипломат — это прежде всего знания, эрудиция и ещё раз знания, без каких-либо ограничений в любых сферах. Современная дипломатия, объясняет он, требует владения современными технологиями и кибербезопасностью — предметами российских инициатив в ООН, включая комитет всех государств-членов, вырабатывающий принципы международной информационной безопасности, чтобы достижения IT не использовались в военных целях, и параллельную инициативу по конвенции о борьбе с киберпреступностью. Он добавляет изменение климата, где дипломаты ведут переговоры, призванные не допустить повышения температуры Земли больше чем на полтора градуса; разоружение и нераспространение, где ядерное нераспространение является ключевым приоритетом; продовольственную и энергетическую безопасность. Его вывод: ни одну сферу человеческой жизни теперь нельзя отделить от международных организаций, а потому дипломат должен владеть ими всеми — «учиться, учиться и учиться».

Asked to define a diplomat, Lavrov returns to the opening theme of self-formation, insisting that a diplomat is above all knowledge, erudition, and again knowledge, without limits in any sphere. Modern diplomacy, he explains, requires command of contemporary technology and cybersecurity, subjects of Russian initiatives at the UN — including a committee of all member states working out principles of international information security so that IT advances are not used for military purposes, and a parallel initiative on a convention against cybercrime. He adds climate change, where diplomats lead the negotiations aimed at keeping global temperature rise below 1.5 degrees; disarmament and non-proliferation, where nuclear non-proliferation is a key priority; and food and energy security. His conclusion is that no sphere of human life can now be separated from international organisations, so a diplomat must master them all — "learn, learn, and learn."

Для дипломата прежде всего важны знания, знания и ещё раз знания, эрудиция без каких-либо ограничений в любых сферах.

For a diplomat, what matters above all is knowledge, knowledge, and once again knowledge — erudition without any limits in every sphere.

Целью этих шагов является недопущение повышения температуры Земли больше чем на полтора градуса.

The aim of these steps is to prevent a rise in the Earth's temperature by more than one and a half degrees.

На вопрос, что успешный министр пожелал бы себе из прошлого, Лавров отвечает, что никогда не хотел вернуться и прожить жизнь заново, будучи доволен всем, что сформировало его как личность. Он тепло говорит об учёбе, уравновешенной радостью дружбы, о «капустниках» — озорных вечерах, которые они ставили со школы и в институте и продолжали позже, о любви к футболу и горным лыжам как о том, что формирует личность и поддерживает функционирующего дипломата, и о долголетних дружбах — со школьными товарищами и однокурсниками по МГИМО, встречающимися ежегодно. Он завершает бурными речками Алтайского и Красноярского краёв и призывом дорожить всем, что делает человека лучше в его собственных глазах, и делать каждый дарованный день максимально полезным для себя и близких.

Asked what the successful minister would wish for himself from the past, Lavrov says he has never wished to return and live his life over, being content with everything that formed him as a person. He speaks warmly of study balanced with the joy of friendship, of the "kapustnik" comedy revues staged from school through the institute and continued afterward, of his love of football and mountain skiing as things that shape the personality and sustain a functioning diplomat, and of enduring friendships — with schoolmates and with his MGIMO cohort, who meet annually. He closes with the rivers of the Altai and Krasnoyarsk regions and a plea to cherish whatever makes one better in one's own eyes and to make each given day maximally useful for oneself and one's close ones.

Я доволен всем тем, что сформировало меня как личность; там были не только благостные периоды жизни.

I am content with everything that formed me as a person; there were not only blissful periods of life.

Любите каждый день, который нам дарован, и делайте этот день максимально полезным для себя, для своих друзей и близких.

Love every day granted to us, and make that day maximally useful for yourself, for your friends and loved ones.

Вспоминая Саманту Смит и Катю Лычеву, которые в 1980-е выступали за сближение двух стран, Лавров утверждает, что сегодняшние дети уже становятся миротворцами. Он приводит образы из специальной военной операции: маленький мальчик, играющий регулировщика и направляющий военную технику на фронт; примерно десятилетний ребёнок, поющий пронзительную песню о том, чтобы не воевать с русскими, под гитару отца; детские рисунки, отправляемые на фронт, на которые бойцы тепло откликаются; подростки, сопровождающие артистов, чтобы давать мини-концерты в расположении войск. Он указывает на выставку рисунков на Новом Арбате как на трогательное проявление того самого согласия и единства, о котором шёл разговор, и рассматривает детей, воспитанных в этих традициях — понимающих, что в жизни есть святые вещи, — как настоящих патриотов.

Recalling Samantha Smith and Katya Lycheva, who in the 1980s spoke for the rapprochement of the two countries, Lavrov affirms that today's children are already becoming peacemakers. He offers images from the special military operation: a small boy playing traffic controller directing military equipment to the front; a roughly ten-year-old singing a piercing song about not warring with Russians while his father plays guitar; children's drawings sent to the front to which soldiers respond warmly; and teenagers who accompany artists to give mini-concerts at troop positions. He points to the drawings exhibition on Novy Arbat as a touching manifestation of the very accord and unity the conversation had addressed, and treats children raised in these traditions — who understand that some things in life are sacred — as genuine patriots.

Современные дети уже становятся миротворцами; видели видео с маленьким пацаном, который играет роль регулировщика и направляет нашу технику на фронт специальной военной операции.

Today's children are already becoming peacemakers; you saw the video of the little boy who plays the role of a traffic controller and directs our equipment to the front of the special military operation.

Дети, которые понимают, что в жизни есть вещи святые, — они настоящие патриоты.

Children who understand that there are sacred things in life — they are genuine patriots.

Возвращаясь к патриотизму, Лавров определяет его как гордость за свою страну и, опираясь на формулу Салливана, как отказ допустить, чтобы этническую и историческую идентичность отодвигали в сторону. Он отвергает рассуждения тех, кто в начале специальной военной операции спрашивал, зачем ради территорий пожертвовали комфортом — западными товарами, «Макдональдсом», возможностью ездить и учиться за границей, — отмечая, что многие такие люди с тех пор уехали в поисках утраченного комфорта. Этому он противопоставляет чувство сопричастности истории России, бережение своей этнической составляющей и языка — русского наряду с более чем сотней языков малых народов страны, при том что 2023 год объявлен в СНГ годом русского языка. Специальную военную операцию он объясняет как защиту Русского мира: оружие НАТО на Украине было одной угрозой, но киевский режим законодательно уничтожал и права граждан, ощущавших себя частью русской культуры, — права на русский язык, СМИ и школу, вплоть до предложения запретить даже межличностное общение на русском языке, что он называет нацизмом. Если бы Россия не защитила этих людей, заключает он, ценой было бы положение России как великой державы, которой она была, есть и будет.

Returning to patriotism, Lavrov defines it as pride in one's country and, drawing on Sullivan's formula, as the refusal to let ethnic and historical identity be pushed aside. He rejects the reasoning of those who, at the start of the special military operation, asked why comfort — Western goods, McDonald's, travel and study abroad — was sacrificed for the sake of territories, noting that many such people have since left to seek that lost comfort abroad. Against this he sets the sense of belonging to Russia's history, the cherishing of one's ethnic component and language — Russian alongside more than a hundred languages of the country's smallest peoples, with 2023 marked in the CIS as the year of the Russian language. He explains the special military operation as the defence of the Russian world: NATO's weapons on Ukraine were one threat, but the Kyiv regime also legislatively destroyed the rights of citizens who felt themselves part of Russian culture — the right to the Russian language, media, and schooling — culminating in a proposed ban even on interpersonal communication in Russian, which he calls Nazism. Had Russia not defended these people, he concludes, the price would have been Russia's standing as the great power it was, is, and will be.

Наряду с русским языком мы поддерживаем более сотни языков нашей страны, включая самых малых народов; для единства России важно, чтобы русский всех сплачивал.

Alongside the Russian language we support more than a hundred languages of our country, including of the very smallest peoples; for Russia's unity it is important that Russian unites everyone.

Уполномоченный на Украине, отвечающий за государственный язык, уже предложил запретить межличностное общение на русском языке. Если это не нацизм, то я тогда не знаю, как это назвать.

The commissioner in Ukraine responsible for the state language has already proposed banning interpersonal communication in Russian. If this is not Nazism, then I do not know what to call it.

На финальный вопрос, в год, объявленный Годом наставника и педагога, Лавров вспоминает своих многочисленных учителей: классных руководительниц начальной и средней школы, учителя физики, вдохновившего его на МИФИ или МФТИ, прежде чем судьба распорядилась иначе, и своего первого настоящего профессионального наставника Рафика Нишанова, посла в Шри-Ланке, а прежде партийного секретаря в Узбекистане. Прежде всего он выделяет Евгения Примакова, под руководством которого работал представителем России при ООН, описывая его как деятеля шире, чем дипломат, — государственного мужа, бывшего премьером, главой внешней разведки, академиком и директором института, — и как великую школу для любого дипломата и политика. Он завершает разговор напутствием студентам беречь своих учителей.

For the final question, in a year declared the Year of the Mentor and Pedagogue, Lavrov recalls his many teachers: his primary and secondary school class teachers, the physics teacher who inspired him toward MIFI or MFTI before fate directed him otherwise, and his first real professional mentor Rafik Nishanov, ambassador to Sri Lanka and formerly a party secretary in Uzbekistan. Above all he singles out Yevgeny Primakov, under whom he worked as Russia's representative at the UN, describing him as broader than a diplomat — a statesman who had been prime minister, head of foreign intelligence, academician, and institute director — and as a great school for any diplomat and politician. He closes the conversation with an injunction to the students to cherish their teachers.

Выделю безусловно Евгения Максимовича Примакова; он стал министром, когда я работал представителем России при ООН.

I would single out, without doubt, Yevgeny Maksimovich Primakov; he became minister when I was working as Russia's representative at the UN.

Примаков шире, чем дипломат: государственный деятель, был премьером, головой внешней разведки, академиком, директором института. Берегите своих учителей.

Primakov is broader than a diplomat: a statesman, he was prime minister, head of foreign intelligence, an academician, an institute director. Cherish your teachers.