Lavrov Interview with RT

Лавров подаёт многополярность не как желание России, а как объективную, уже разворачивающуюся реальность. Он возводит саму концепцию примерно на двадцать лет назад — к Евгению Максимовичу Примакову, который на посту министра иностранных дел сформулировал её и запустил треугольник Россия–Индия–Китай. Этот формат, подчёркивает министр, здравствует и приносит пользу на министерском, секторальном, сельскохозяйственном, промышленном, финансовом и гуманитарном направлениях и дал толчок тому, что стало БРИКС. Центральный тезис в том, что эти структуры никогда не выстраивались вокруг заранее заданных правил — они возникали естественно, по мере того как заявляли о себе новые центры экономической и финансовой мощи. Именно органический характер этих процессов, с точки зрения Лаврова, и составляет их силу и легитимность. Он излагает многополярность как здоровую тенденцию, отражающую подлинное соотношение сил в мире.

Lavrov frames multipolarity not as a Russian aspiration but as an objective, already-unfolding reality. He traces the concept back some twenty years to Yevgeny Primakov, who as Foreign Minister formulated it and launched the Russia–India–China (RIC) triangle. That format, he stresses, remains alive and productive across ministerial, sectoral, agricultural, industrial, financial and humanitarian tracks, and it gave the impulse to what became BRICS. His central argument is that these structures were never engineered around pre-set rules; they emerged naturally as new centres of economic and financial power asserted themselves. This organic character is, for Lavrov, precisely their strength and legitimacy.

Лавров представляет БРИКС как воплощение объективного формирования полицентричного миропорядка: объединение возникло тогда, когда все пять экономик были чемпионами по темпам роста. Он отмечает, что ситуация с тех пор изменилась — Россия и Бразилия замедлились, тогда как Индия и Китай остаются безусловными лидерами экономического роста, — но совокупный вес пятёрки остаётся решающим. Министр приводит точную цифру: вместе страны БРИКС уже располагают порядка 14,7 процента голосов в Международном валютном фонде, всего на пятнадцать сотых меньше блокирующего пакета. Россия не стремится к этому пакету как к самоцели, говорит он, но убеждена, что демократическая реформа управления Фондом давно назрела — с учётом нынешнего положения доллара, укрепления многих других валют и всей многогранности валютно-финансовых проблем. Речь идёт о более демократическом порядке управления важнейшим институтом.

Lavrov presents BRICS as the embodiment of the objective formation of a polycentric world order, born when its five economies were the world's growth champions. He notes the situation has since shifted — Russia and Brazil slowed, while India and China remain undisputed leaders of economic growth — but the collective weight remains decisive. He cites a precise figure: together the BRICS states hold roughly 14.7 percent of votes in the IMF, just fifteen-hundredths short of a blocking stake. Russia does not seek that stake as an end in itself, he says, but insists that democratic reform of the Fund's governance is long overdue given the changing position of the dollar and the strengthening of other currencies.

Лавров описывает поднятие «Группы двадцати» на уровень саммитов около семи-восьми лет назад как признание ведущими западными государствами того, что мировые дела больше нельзя вершить без новых центров экономической и финансовой мощи. Внутри «двадцатки» БРИКС не одинок: у пятёрки есть союзники — Саудовская Аравия, Аргентина, Мексика, Индонезия, а значит, примерно половина членов группы заинтересована в том, чтобы не консервировать прежний порядок, отстранявший незападные страны от принятия решений. Он высоко ценит принцип консенсуса, лежащий в основе «двадцатки», и отмечает, что даже среди западных партнёров растёт понимание необходимости договариваться. Формат подаётся как здоровый, естественный процесс, отражающий движение к многополярности, а не искусственно навязанная конструкция.

Lavrov describes the elevation of the G20 to summit level some seven or eight years ago as a recognition by leading Western states that world affairs can no longer be settled without the new centres of economic and financial might. Within the G20, BRICS is not isolated — it has allies such as Saudi Arabia, Argentina, Mexico and Indonesia, meaning roughly half the membership shares an interest in not freezing the old order that sidelined non-Western states. He praises the consensus principle at the G20's core and detects growing understanding even among Western partners of the need to negotiate.

На вопрос, нужны ли многополярному миру кодифицированные правила, Лавров отвечает отрицательно и противопоставляет две модели интеграции. Большой евразийский проект президента Путина не задаёт жёстких показателей и предварительных условий: он приглашает страны ЕАЭС, ШОС и АСЕАН выстраивать отношения по мере осознания взаимного интереса в логистике, инфраструктуре, энергетике и других сферах. Этому он противопоставляет Транстихоокеанское партнёрство Обамы — двенадцать государств пишут правила игры, к которым все остальные должны присоединяться на уже сформированных условиях. Именно эта заданность на результат, полагает министр, объясняет судьбу проекта после выхода администрации Трампа. Он приводит запоминающийся образ: в Англии сначала дают людям походить по газону и лишь потом прокладывают дорожку там, где удобнее ходить.

Asked whether the multipolar world needs codified rules, Lavrov answers that it does not, and contrasts two models of integration. President Putin's Greater Eurasian project sets no rigid targets and no preconditions: it invites the EAEU, the SCO and ASEAN states to build relations as they recognise mutual interest in logistics, infrastructure, energy and other spheres. He sets this against Obama's Trans-Pacific Partnership — twelve states writing the rules that everyone else must then accept on terms already fixed. That pre-loaded design, he suggests, explains its fate after the Trump administration withdrew. He offers a memorable image: like laying a garden path only after seeing where people naturally choose to walk.

Переходя к трудному году в двусторонних отношениях, Лавров изображает Россию как сторону, вынужденную отвечать на враждебные американские действия — санкции, дипломатические меры и давление на российские СМИ, прежде всего отзыв аккредитации RT в сенате. Он доказывает, что такая политика полностью противоречит тем самым нормам журналистики и свободы слова, которые провозглашает Запад. Россия, говорит министр, целиком за защиту прав журналистов, но против вычленения одной профессиональной группы: права должны соблюдаться у всех, кто работает в рамках закона и единых для всех международных принципов. Принцип взаимности, по его мнению, должен определять ответ — но выверенно, а не как безоглядная спираль взаимного наказания.

Turning to a difficult year in bilateral relations, Lavrov casts Russia as forced to respond to hostile American actions — sanctions, diplomatic measures, and the pressure on Russian outlets, most notably the withdrawal of RT's Senate accreditation. He argues this policy contradicts the very norms of journalism and freedom of speech that the West proclaims. Russia, he says, supports protecting journalists' rights, but opposes singling out one professional group; rights should be respected for everyone working within the law. The reciprocity principle, in his view, should govern the response — but calibrated, not an unrestrained spiral of mutual punishment.

Лавров объясняет недавно принятый Государственной думой закон как зеркальную меру, которая никого не выделяет поимённо, но устанавливает критерии, по которым то или иное СМИ можно определить в качестве иностранного агента. Он специально оговаривает, что аккредитации иностранных корреспондентов при МИД остаются полностью в силе — они могут посещать все без исключения мероприятия министерства, — тогда как Федеральное собрание само определит порядок доступа для государственных СМИ тех стран, где аналогичные возможности для российских СМИ отсутствуют. Лично он выступает за сохранение принципа взаимности, но против того, чтобы безоглядно бросаться во взаимные обвинения и наказания, от которых никто не выигрывает; напротив, гайки лучше отпускать через международные дискуссии.

Lavrov explains the recently adopted State Duma law as a mirror measure that names no specific outlet but sets criteria for designating a media outlet a foreign agent. He is careful to note that MFA accreditation for foreign correspondents remains fully intact — they may attend every ministry event without exception — while the Federal Assembly will decide its own access rules for state media from countries that deny reciprocal opportunities to Russian outlets. Personally, he says, he favours preserving reciprocity while resisting a headlong rush into mutual accusation and punishment, from which no one benefits.

Лавров расширяет медийную тему за пределы Соединённых Штатов, указывая на сохраняющиеся проблемы RT во Франции, где, несмотря на открытие RT France, канал вместе со «Спутником» отлучили от президентского пула — ситуацию, которую Россия не может понять и о которой напоминала французским коллегам без результата. В Великобритании, отмечает он, политиков, выступающих в эфире RT, попросту обвиняют в предательстве интересов королевства. С лёгкой иронией министр выражает надежду, что его собственная беседа с каналом не навлечёт на него неожиданных санкций. Тем самым он подаёт давление на RT как общую линию коллективного Запада, противоречащую провозглашаемым им же принципам свободы слова.

Lavrov broadens the media theme beyond the United States, pointing to unresolved problems for RT in France, where — despite the launch of RT France — the channel was excluded from the presidential press pool alongside Sputnik, something he says Russia cannot understand and has raised with French colleagues to no result. In the United Kingdom, he notes, politicians who appear on RT are simply accused of betraying the interests of the realm. With light irony he expresses hope that his own conversation with RT will not bring unexpected sanctions upon him.

По Северной Корее Лавров доказывает, что никто в здравом уме не может хотеть войны на полуострове, учитывая колоссальные потери человеческих жизней, которые уже прогнозируют и российские, и американские эксперты и официальные лица. Он не верит — или, по крайней мере, надеется, — что в Вашингтоне сознательно ведут дело к такой развязке, хотя намёки на это звучат. Но даже при отсутствии умысла, предупреждает министр, накачивание высокотехнологичных вооружений по обе стороны несёт постоянный риск человеческой ошибки или технологического сбоя, о чём обязаны помнить те, кто развёртывает такие системы и проводит провоцирующие учения. Ответственность за разрядку возлагается на тех, кто нагнетает военное противостояние.

On North Korea, Lavrov argues that no one in a sound mind could want war on the peninsula, given the colossal loss of life already forecast by Russian and American experts and officials alike. He does not believe — or at least hopes — that Washington is not deliberately steering toward such an outcome. Yet even absent intent, he warns, the massing of high-technology weaponry on both sides carries the permanent risk of human error or technological malfunction, which those deploying such systems and conducting provocative exercises must keep in mind.

Лавров выстраивает хронологию, чтобы показать, как американская сторона подходит к кризису. В сентябре Вашингтон дал сигнал о готовности к диалогу и об отсутствии плановых учений до весны, так что Пхеньяну предлагалось спокойно использовать эту естественную паузу; Россия передала сигнал, и он не был отвергнут. Однако в октябре объявляются незапланированные крупные учения, а в конце ноября — беспрецедентные по размаху учения военно-воздушных сил, после чего Пхеньян ответил межконтинентальным запуском. Министр не оправдывает запуск Ким Чен Ына, но настаивает, что эту последовательность шагов нельзя не учитывать. Ей он противопоставляет российско-китайскую «двойную заморозку»: Пхеньян прекращает пуски и испытания, а США с союзниками резко сокращают учения, после чего — диалог без предварительных условий и, в перспективе, многосторонний процесс по миру и безопасности.

Lavrov lays out a chronology to illuminate how the American side has approached the crisis. In September Washington signalled it wanted dialogue and that no planned exercises were scheduled until spring, so Pyongyang should stay calm during the natural pause; Russia relayed this and it was not rejected. Yet in October unplanned large-scale exercises were announced, and in late November unprecedented air-force drills — after which Pyongyang reacted with its intercontinental launch. He does not justify Kim Jong-un's launch, but insists this sequence cannot be ignored. Against it he sets the Russia-China "double freeze": Pyongyang halts launches and tests while the US and its allies sharply curtail exercises, followed by talks without preconditions and, ultimately, a multilateral process on peace and security.

Лавров признаёт асимметрию юридического статуса: американо-южнокорейские учения легитимны с точки зрения международного права, тогда как пуски и ядерные испытания Пхеньяна запрещены Советом Безопасности ООН. Но он доказывает, что цепляться за легалистские крючки, когда ситуация подходит к катастрофической черте, неразумно; первый шаг назад должен сделать тот, кто сильнее и умнее. Он выражает надежду, что в Соединённых Штатах есть люди, которые понимают необходимость разрядить крайне напряжённую ситуацию и перейти к дипломатии. Одновременно он предостерегает: нельзя бесконечно душить экономику и социальную сферу и устраивать тотальную блокаду; ставка исключительно на силу — плохая позиция, чреватая серьёзными испытаниями для всех.

Lavrov acknowledges the asymmetry in legal status: US-South Korean exercises are legitimate under international law, while Pyongyang's launches and nuclear tests are prohibited by the UN Security Council. But he argues that clinging to legalistic hooks when the situation approaches a catastrophic threshold is unwise; the first step back should be taken by the one who is stronger and wiser. He expresses hope that such people exist in the United States who understand the need to defuse the tension and turn to diplomacy.

Лавров связывает корейский кризис с тем, что Вашингтон подвергает сомнению Совместный всеобъемлющий план действий по Ирану. Ставить эту договорённость под сомнение, доказывает он, значит ставить под сомнение ту самую сделку, которая привела к полному закрытию военной ядерной программы Ирана; и хотя США пока из неё не вышли, они уже наделали много шума, и нервы у остальных участников начинают дрожать. Сигнал, посылаемый Ким Чен Ыну, становится предельно простым и разрушительным: откажись от ядерной программы в обмен на снятие санкций — но кто знает, что придёт в голову Вашингтону, когда там будет другая администрация. Тем самым, по мысли министра, подрывается сама логика ядерного разоружения через договорённости.

Lavrov connects the Korean crisis to Washington's casting of doubt over the JCPOA. Questioning that agreement, he argues, means questioning the very deal that led to the full closure of Iran's military nuclear programme — and although the US has not yet withdrawn, it has already caused much damage and set nerves trembling among the other participants. The signal to Kim Jong-un becomes simple and destructive: give up your nuclear programme in exchange for lifted sanctions, but who knows what a future administration in Washington might decide.

По Сирии Лавров доказывает, что решающий факт — готовность к политическому урегулированию подавляющего большинства тех, кто воевал на земле. Создание четырёх зон деэскалации отразило заинтересованность оппозиционеров наладить диалог с правительством, прекратить кровопролитие и вернуться к мирной жизни, причём к мини-примирительным диалогам привлекаются местные структуры, которым доверяет население. Зоны обеспечиваются наблюдательными постами и КПП со странами-гарантами, а в южной зоне — совместно с США и Иорданией. Это люди, которые уже выбрали мир. Именно эта работа на земле подводит фундамент под новую инициативу — Конгресс сирийского национального диалога в Сочи 29–30 января.

On Syria, Lavrov argues that the decisive fact is the readiness for political settlement of the overwhelming majority of those who fought on the ground. The four de-escalation zones reflected the opposition's interest in dialogue with the government, an end to bloodshed, and a return to peaceful life, with local structures that the population trusts drawn into mini-reconciliation talks. The zones are secured through observation posts and checkpoints guaranteed by Russia and, in the southern zone, together with the US and Jordan. This work on the ground underpins the new initiative — the Syrian National Dialogue Congress in Sochi on 29–30 January.

Лавров выражает острую озабоченность тем, что западные партнёры по коалиции, несмотря на многократные российские напоминания, не хотят действовать решительно против «Джебхат ан-Нусры», хотя она внесена в террористические списки Совета Безопасности, — что наводит на мысль, что её приберегают на будущее для сценария смены режима. Он пересказывает недавнее обсуждение в Совете Безопасности по иностранным террористам-боевикам, где американская позиция и позиция некоторых союзников проявили ту же двойственность: нежелание упоминать «Ан-Нусру», сопротивление универсальному принципу «выдай или суди» и даже аргументы о том, что джихадиста, пойманного до совершения теракта, можно рассматривать не как террориста. Такую избирательность министр подаёт как недопустимые двойные стандарты.

Lavrov voices sharp concern that Western coalition partners, despite repeated Russian reminders, decline to act decisively against Jabhat al-Nusra even though it is on the Security Council's terrorist lists — suggesting they may be preserving it for future use in a scenario of regime change. He recounts a recent Security Council debate on foreign terrorist fighters in which the American position and that of some allies showed the same ambivalence: reluctance to name al-Nusra, resistance to the universal "extradite or prosecute" principle, and even arguments that a jihadist caught before committing an act might not be treated as a terrorist.

Лавров выделяет концепцию, выдвинутую ещё при Обаме и теперь подхваченную на экспертном уровне новой администрацией, которую он находит глубоко тревожной: будто насильственный экстремизм порождается авторитарными правительствами, держащими свой народ в холоде, голоде и отсутствии демократии, а потому мировое сообщество должно через голову этих правительств объяснить гражданскому населению, как продвигать демократию. Он доказывает, что это инструмент продвижения собственной повестки, включая смену неугодных режимов, под прикрытием антитеррористических задач, которые, напротив, должны быть общими и свободными от двойных стандартов. Спекуляцию на борьбе с терроризмом ради политических целей министр подаёт как прямую опасность.

Lavrov identifies a concept, first advanced under Obama and now taken up at the expert level by the new administration, that he finds deeply troubling: that violent extremism is generated by authoritarian governments which keep their people in cold, hunger and the absence of democracy, so the international community should reach over the heads of those governments to teach citizens how to advance democracy. He argues this is a vehicle for pursuing one's own agenda, including the removal of undesirable regimes, under cover of anti-terrorist tasks that ought to be common and free of double standards.

Лавров оценивает готовность внешних игроков, с которыми Россия работает напрямую, считая Иран и Турцию готовыми к урегулированию, хотя у каждого есть конкретные озабоченности — для Турции это курды, для Ирана обеспечение прав братьев-шиитов, — не всегда совпадающие с российскими подходами. Эти озабоченности он считает понятными, но полагает, что решать их лучше через примирение шиитов и суннитов в рамках общей исламской солидарности. Он возрождает давнюю российскую идею провести исламскую конференцию и принять декларацию, провозглашающую единство всех мусульман, увязывая это с наведением мостов между главными протагонистами региона — Саудовской Аравией и Ираном, которым важно начать диалог и не обвинять друг друга во всех грехах.

Lavrov assesses the readiness of the external players Russia works with directly, judging Iran and Turkey ready for settlement even as each holds specific concerns — for Turkey the Kurds, for Iran the rights of its Shia brethren — that do not always coincide with Russia's approaches. He regards these concerns as understandable but better resolved through reconciliation of Shia and Sunni within a common Islamic solidarity. He revives Russia's long-standing call for an Islamic conference and a declaration proclaiming the unity of all Muslims, which he links to building bridges between the region's main protagonists, Saudi Arabia and Iran.

Лавров передаёт двойственное впечатление от западных партнёров по Сирии. Негласный диалог с американцами по деэскалации показывает прагматизм и согласие с тем, что Сирия должна оставаться единой, многоконфессиональной и многоэтнической; однако первоначальное заверение Рекса Тиллерсона о том, что единственная цель США — уничтожение ИГИЛ, стало более расплывчатым и теперь увязывается с «необратимым политическим процессом», а для кое-кого — с уходом Асада. Лаврова сравнивает это с обещанием нерасширения НАТО — сравнением, которое, по его словам, подтверждают ныне опубликованные американские архивы. Эгоистическому стремлению западноевропейских партнёров к лидерству он противопоставляет российскую астанинскую инициативу, которой приписывает реальную деэскалацию на земле и оживление застопорившейся женевской площадки.

Lavrov conveys a mixed impression of Western partners on Syria. The quiet dialogue with the Americans on de-escalation shows pragmatism and agreement that Syria must remain united, multi-confessional and multi-ethnic; yet Rex Tillerson's original assurance that the sole US goal was destroying ISIS has grown vaguer, now tied to an "irreversible political process" and, for some, Assad's departure. Lavrov compares this to the promise that NATO would not expand — a comparison he says American archives now bear out. He contrasts Western European partners' egoistic drive for leadership with Russia's Astana initiative, which he credits with real de-escalation on the ground and with reviving a stalled Geneva track.

Лавров защищает Конгресс в Сочи как выполнение требования резолюции 2254 Совета Безопасности об инклюзивном, ведомом самими сирийцами диалоге между правительством и всем спектром оппозиции. Он отмечает, что эр-риядская, каирская и московская группы в Женеве — во многом эмигранты, живущие в разных мировых столицах, — представляют далеко не всю оппозицию, а некоторые избранные ими лидеры дискредитировали саудовские усилия, выдвинув неприемлемые ультиматумы и обманув как де Мистуру, так и саудовских партнёров. Используя контакты, установленные российскими военными на авиабазе Хмеймим, Россия привлекла более полутора тысяч — около тысячи семисот — шейхов и руководителей племён, живущих на сирийской земле, чтобы расширить участие в подготовке новой конституции.

Lavrov defends the Sochi Congress as fulfilment of Security Council Resolution 2254's requirement of an inclusive, Syrian-led dialogue between the government and the full spectrum of opposition. He notes that the Riyadh, Cairo and Moscow groups at Geneva — many of them émigrés living in world capitals — do not represent the whole opposition, and that some of their chosen leaders discredited the Saudi effort by issuing unacceptable ultimatums, deceiving both de Mistura and the Saudi partners. Using contacts established by Russia's military at Hmeimim, Russia enlisted more than 1,700 sheikhs and tribal leaders who live on Syrian soil to broaden participation in drafting the new constitution.

На вопрос об американском присутствии Лавров отделяет его от процесса Конгресса, который, по его словам, будет развиваться по понятным России линиям и пользуется поддержкой подавляющего большинства сирийцев на земле. Он выражает тревогу в связи с информацией о том, что на некоторых американских базах начинают готовить боевиков, в том числе из числа бывших участников террористических группировок, называя это прямым нарушением суверенитета и территориальной целостности Сирии. Он напоминает, что российские воздушно-космические силы были абсолютно легитимно приглашены для борьбы с террористами и что прагматичная координация с американской коалицией отразила приоритетность уничтожения террористов — при том что коалиция до прихода российских сил работала ни шатко ни валко и вызывала много вопросов.

Asked about the American presence, Lavrov distinguishes it from the Congress process, which he says will develop along lines Russia understands and which enjoys the support of the overwhelming majority of Syrians on the ground. He voices alarm at information that US bases are beginning to train fighters, including former members of terrorist groups, calling this a direct violation of Syria's sovereignty and territorial integrity. He recalls that Russia's Aerospace Forces were legitimately invited to fight terrorists, and that the pragmatic coordination with the American coalition reflected the priority of destroying terrorists — though the coalition worked sluggishly before Russia's forces arrived.

Лавров описывает отношения с Египтом как стратегическое партнёрство, развивающееся во всех областях — в экономике, торговле, инвестиционной сфере, проекте сооружения атомной электростанции, создании российской промышленной зоны, а также в культурно-гуманитарных и военных связях. Военно-техническое сотрудничество, подчёркивает он, занимает важное место с учётом террористической угрозы, остро ощущаемой во всём регионе, включая сам Египет; Россия поставляет технику и вооружения для антитеррористических операций и делится опытом, полученным в Сирии. Он уточняет, что перевод российских военных на постоянной основе на территорию Египта не планируется, а недавно подписанное соглашение по воздушному пространству носит технический характер — заявки на полёты, навигационные услуги, охрана стоянок — и отражает партнёрский характер отношений.

Lavrov describes relations with Egypt as a strategic partnership developing across the economy, trade, investment, the nuclear power plant project, a Russian industrial zone, and cultural and military-technical ties. Military-technical cooperation, he stresses, occupies an important place given the terrorist threat felt acutely across the region, including in Egypt itself; Russia supplies the equipment and weapons needed for anti-terrorist operations and shares the experience gained in Syria. He clarifies that no permanent stationing of Russian forces in Egypt is planned, and that the recently signed airspace agreement is technical — covering flight applications, navigation services and parking security — reflecting the partnership's character.

По Йемену Лавров заявляет, что убийство Али Абдаллы Салеха серьёзно обострило ситуацию и позволило движению хуситов радикализироваться; их прежний альянс с возглавляемым Салехом Конгрессом сменился внутренними противоречиями, которые Россия пыталась перевести в русло общейеменского диалога. Каковы бы ни были субъективные факторы, настаивает министр, нет иного пути, кроме мирных переговоров, тем более на фоне угрозы полной блокады. Россия участвует в группе поддержки, содействующей спецпредставителю ООН, которого он призывает продвигать беспристрастные объединяющие инициативы, а не занимать ту или иную сторону, — и вновь увязывает урегулирование с достижением понимания между Советом сотрудничества арабских государств Персидского залива и Ираном.

On Yemen, Lavrov states that the killing of Ali Abdullah Saleh seriously aggravated the situation and radicalised the Houthi movement, whose earlier alliance with Saleh's Congress had given way to internal contradictions Russia had tried to channel into dialogue. Whatever the subjective factors, he insists there is no path other than peaceful negotiations amid the threat of a full blockade. Russia participates in the support group assisting the UN special envoy, whom he urges to advance impartial, uniting initiatives rather than take sides — and again ties resolution to understanding between the Gulf Cooperation Council and Iran.

Переходя к году выборов в регионе, Лавров говорит, что у России добрые отношения по всей Латинской Америке и что он не чувствует резких перемен в подходах к Москве вне зависимости от того, приходят к власти левые или правые правительства, поскольку различия между партиями касаются в основном внутренней жизни. При этом он отмечает попытки Запада влиять на ход выборов, указывая на Венесуэлу, где недавние губернаторские и муниципальные выборы прошли на удивление мирно и где переговоры правительства и оппозиции могли бы увенчаться успехом, если никто не будет вмешиваться. По Мексике он с иронией замечает, что там Россию в вмешательстве не обвиняют и что ни одно правительство, обвиняющее Россию, так и не предъявило ни единого факта. Кубу он называет проверенным временем другом, которого высоко ценит.

Turning to a year of elections in the region, Lavrov says Russia enjoys warm relations across Latin America and senses no sharp shifts in attitudes toward Moscow regardless of whether left or right governments prevail, since party differences mainly concern domestic life. He does note Western attempts to influence elections, pointing to Venezuela, where recent gubernatorial and municipal votes proved peaceful and where a government-opposition negotiation could succeed if no one interferes. On Mexico he wryly observes that Russia is not accused of meddling there, and that no single government accusing Russia of interference has ever produced a single fact. Cuba he calls a time-tested friend held in high esteem.

Лавров сожалеет об ухудшении отношений США и Кубы при администрации Трампа, особенно после того как Вашингтон обвинил Гавану в акустических атаках на американских дипломатов. Россия активно поддержала нормализацию, начатую при Обаме, ценя символику возобновления работы полноценных посольств, даже при том что коренные проблемы — прежде всего торгово-экономическая блокада, ежегодно осуждаемая Генеральной Ассамблеей вот уже около 55 лет, и база Гуантанамо с незаконной тюрьмой — сохранились. Он доказывает, что Куба доказывает бессмысленность мер принуждения, однако урок не идёт впрок, и Вашингтон хватается за санкционную дубинку всякий раз, когда не удаётся дипломатия. Он пересказывает услышанное о том, что ФБР, проводя расследование в Гаване, не обнаружило ничего, что подтверждало бы версию акустического оружия.

Lavrov laments the worsening of US-Cuban relations under the Trump administration, especially after Washington accused Havana of acoustic attacks on American diplomats. Russia had actively backed the normalisation begun under Obama, valuing the symbolism of full embassies reopening even as the core problems — above all the trade and economic blockade condemned annually by the UN General Assembly for some 55 years, and the Guantánamo base with its unlawful prison — remained. He argues Cuba proves the futility of coercive measures, yet the lesson goes unlearned as Washington reaches for the sanctions club whenever diplomacy fails. He recounts hearing that the FBI, investigating in Havana, found nothing to confirm any acoustic weapon.

Лавров обращается к миграции как к универсальной проблеме, отмечая, что примерно год назад в Нью-Йорке было решено начать переговоры о договоре об упорядоченной, легальной миграции и что переговоры стартовали в начале декабря в Мексике — однако делегация США не приехала, и Вашингтон объявил о выходе из процесса, хотя изначально поддержал это решение. Он увязывает это с более широкой линией новой администрации не следовать шагам эпохи Обамы и настаивает, что проблема никуда не исчезнет. Корень европейских потоков он усматривает в «арабской весне» и бомбардировке Ливии, превратившейся в серую зону и коридор для всего нелегального — оружия и боевиков в одну сторону, мигрантов в другую, — и завершает своим сквозным тезисом: всегда лучше наводить мосты, чем строить стены.

Lavrov addresses migration as a universal problem, noting that a year earlier New York agreed to negotiate a compact on orderly, legal migration, and that talks began in December in Mexico — but the US delegation did not attend and Washington announced its withdrawal, despite having supported the original decision. He ties this to a broader pattern of the new administration refusing to follow Obama-era steps, and insists the problem will not vanish. He locates the root of Europe's flows in the Arab Spring and the bombing of Libya, which turned into a corridor for illegal weapons and fighters, and closes on his recurring theme: better to build bridges than walls.