Fragment from S.V. Lavrov's Interview for the \"Bridges to the East\" Project

Лавров выстраивает легитимирующую рамку всей сирийской политики России через апелляцию к глубине и преемственности связей. Подчёркивая 80-летие установления дипотношений (2024 г.) и советское наследие, он позиционирует Россию не как конъюнктурного игрока, а как державу, исторически формировавшую сирийскую государственность. Риторический акцент сделан на созидательном вкладе: экономика, социальная сфера, подготовка кадров, обороноспособность. Это контрастная конструкция, противопоставляющая «созидательную» Россию деструктивному, по его версии, западному вмешательству. Министр использует ключевое слово «неконъюнктурно», чтобы заявить о ценностной, а не прагматической природе партнёрства, что должно объяснить готовность Москвы работать даже с властями, свергшими прежнего союзника Асада. Тема задаёт тон всему ответу: преемственность интересов важнее смены режима.

Lavrov opens by anchoring the relationship in deep historical continuity, framing Russia not as an opportunistic actor but as a constant partner since the Soviet era. He stresses an 80-year diplomatic anniversary (marked in 2024) and itemizes Russia's foundational contributions across Syria's economy, social sphere, national cadre training, and defense capability. The rhetorical purpose is to legitimize continued Russian presence under a radically changed government: ties are presented as structural and "non-opportunistic" (неконъюнктурно), surviving regime change. By emphasizing that Russia built the very "basis" of Syrian statehood, Lavrov positions Moscow as indispensable to any future Syrian reconstruction, regardless of who governs in Damascus. This long-horizon framing also implicitly contrasts Russia's loyalty with what he portrays as the destabilizing, transactional involvement of the West.

Лавров воспроизводит каноническую российскую нарративную модель сирийского конфликта, перекладывая ответственность на Запад. «Арабская весна» подаётся не как внутренний кризис, а как инспирированная «западниками» дестабилизация, в ходе которой оппозиция «вооружилась» и опёрлась на «экстремистские, террористические элементы». В этой логике российская интервенция предстаёт не агрессией, а «выручкой» законной власти по личному решению Путина. Министр подчёркивает дипломатическое измерение: договорённости с американцами, многосторонние форматы, резолюции в Нью-Йорке и Женеве. Контрфактический приём — «если бы эта резолюция выполнялась» — возлагает вину за нынешнюю фрагментацию Сирии на невыполнение договорённостей, подразумевая срыв со стороны оппонентов. Конструкция служит ретроспективной легитимации присутствия России и одновременно объясняет, почему конфликт между центром и регионами сохраняется.

Lavrov retells the origins of the war in a framing that absolves Russia and indicts the West. He presents the "Arab Spring" as a Western-instigated process in which the opposition was "raised" and armed by Westerners and came to rely on extremist and terrorist elements. Within this narrative, Russia's military entry under Putin's decision is cast as coming "to the rescue" of the legitimate authorities — a defensive, legalist intervention rather than expansionism. He further claims agreements existed with the Americans and in multilateral formats (New York, Geneva), and that the current fragmentation between central authorities and various regions could have been avoided had the relevant UN resolution been implemented. The agenda is to retroactively justify Russia's war role while shifting blame for present-day instability onto Western non-compliance.

Центральный практический сюжет — демонстрация того, что Москва оперативно адаптировалась к смене власти после декабря 2024 г. Лавров перечисляет цепочку контактов как доказательство непрерывности отношений: телефонный разговор Путина с Шараа, межведомственные делегации в Дамаске, многоуровневые встречи с главой МИД Шибани (Анталия весной, Москва в июле, Нью-Йорк, делегация Новака в сентябре). Этот плотный дипломатический график призван показать, что разрыва не произошло и Россия — не отвергнутый, а востребованный партнёр переходного правительства. Риторически Лавров избегает оценки легитимности новых властей, прагматично называя Шараа «руководителем новых властей» и «Президентом переходного периода», что фиксирует готовность работать с любым руководством, обеспечивающим российские интересы.

A central theme is Russia's pragmatic and rapid pivot to the new authorities after the December 2024 events. Lavrov emphasizes that contact was restored "immediately," with Putin speaking by phone to the new leader, Mr. A. Sharaa. He builds a detailed chronology of diplomatic contacts — an interagency delegation to Damascus early in the year, his own meetings with FM A. Shibani in Antalya (spring), in Moscow (July), and in New York — to demonstrate institutionalized, ongoing engagement. The framing signals continuity over rupture: Russia treats the transitional government as a legitimate interlocutor and is investing diplomatic capital to secure its standing. This is the diplomatic groundwork for protecting Russia's strategic assets under the new order.

Лавров формулирует прагматическую программу сохранения российского экономического присутствия. Ключевое понятие — «инвентаризация» проектов, запущенных при Асаде, с целью продолжить их «с некоторыми уточнениями» и «корректировкой под новые условия». Перечисляются сферы: национальная экономика, промышленность, сельское хозяйство, энергетика. Министр выстраивает образ России как долгосрочного партнёра развития, чьи проекты переживают политические потрясения. Дважды повторённая формула «всё то… чтобы всё это продолжалось» подчёркивает приоритет непрерывности. Лавров сознательно микширует временные пласты — «что-то с советских времён, что-то после 2011–2014 гг.» — чтобы представить экономическое сотрудничество как накопленный капитал, не привязанный к конкретному режиму. Подтекст: даже при новой власти Москва рассчитывает удержать рычаги влияния через экономику.

Lavrov stresses Russia's intent to preserve and adapt the full portfolio of bilateral projects — some dating to Soviet times, others launched after 2011–2014. He describes an "inventory" (инвентаризация) of Assad-era projects conducted with Syrian counterparts, and the elevation of engagement to Deputy PM Novak's level with a September visit to Damascus. The named sectors — national economy, industry, agriculture, energy — signal Russia's bid to remain Syria's reconstruction partner. The repeated caveat that everything must be "adjusted to the new conditions" is a diplomatic formula acknowledging the regime change while insisting the substance of cooperation endures.

Самый чувствительный вопрос министр решает через тезис о добровольности присутствия и смене функционала. Лавров неоднократно ссылается на Путина: Россия «не будет оставаться вопреки воле сирийского руководства». Это формула, снимающая обвинения в оккупации и одновременно сохраняющая базы. Министр утверждает, что и Дамаск, и «целый ряд стран региона» заинтересованы в сохранении присутствия, что должно представить базы как региональное общественное благо, а не имперский актив. Ключевое признание — необходимость «переформатировать функционал»: прежняя миссия (военная поддержка законной власти против оппозиции) отпала вместе с режимом Асада, поэтому требуется новое обоснование. Дипломатическая осторожность («судя по всему», «в принципе») выдаёт, что вопрос ещё не урегулирован окончательно.

This is the strategic heart of the answer — directly responding to the journalist's question on the fate of Russia's bases. Lavrov frames the issue around consent and sovereignty: Russia will not stay "against the will" of the Syrian leadership, but claims that both Damascus and a number of regional states are interested in retaining the Russian presence. Crucially, he concedes the original mission — militarily backing legitimate authorities against opposition — is obsolete, and openly calls for "reformatting" the functional purpose of the bases. This is a notable diplomatic adjustment: Russia is recalibrating from a combat footprint to a retained-but-repurposed presence.

Мы не будем оставаться вопреки воле сирийского руководства.

We will not remain against the will of the Syrian leadership.

Надо переформатировать функционал.

The functional purpose must be reformatted.

Развивая тезис о переформатировании, Лавров предлагает конкретную, «мягкую» легитимацию военной инфраструктуры — превращение порта и аэропорта в гуманитарный хаб. Логистическая роль: доставка гуманитарных грузов из России и стран Персидского залива в Африку. Этот ход выполняет двойную задачу: он деполитизирует базы, придавая им благотворительный имидж, и встраивает Сирию в более широкую геополитическую сеть с участием Залива и Африки, где Москва наращивает влияние. Риторика подчёркивает востребованность и взаимность: «понимание есть», «обоюдный интерес», «вопрос был обсужден». Презентация инфраструктуры через гуманитарную полезность — характерный приём, позволяющий сохранить стратегический актив под нейтральной вывеской и заручиться поддержкой региональных партнёров.

Lavrov offers a concrete vision for the bases' new role — converting the port and airport into a humanitarian logistics hub for delivering aid from Russia and the Gulf states to Africa. This is a deliberately benign, win-win framing designed to make continued Russian military infrastructure palatable to the new Syrian government, its neighbors, and "many other countries." By recasting the bases from instruments of Assad-era warfighting into a regional public good, Moscow seeks legitimacy and indispensability for its footprint at Tartus and Hmeimim. He stresses mutual interest and readiness to negotiate details, signaling the concept has already been broached and broadly agreed in principle.

Лавров переходит к проблеме суверенитета, формулируя принципиальное требование: прекратить вмешательство во внутренние дела Сирии. Он констатирует, что «большие территории САР находятся под контролем иностранных войск», причём «не всегда… по приглашению Дамаска» — прозрачный укор в адрес США и их союзников. Эта тема обслуживает классический российский принцип невмешательства и территориальной целостности, который Москва выборочно применяет для критики западного присутствия. Риторически министр выступает защитником сирийского суверенитета, противопоставляя «приглашённое» (российское) присутствие «непрошеному» (западному). Тезис подготавливает почву для последующего разбора конкретных очагов внешнего влияния — израильского, турецкого, американо-курдского — и формирует образ Сирии как страны, чьё единство подрывается извне.

Lavrov pivots to Syria's internal political situation, foregrounding sovereignty violations by foreign forces. He asserts that large parts of Syria are under the control of foreign troops who are "not always" there at Damascus's invitation. This serves a dual rhetorical function: it amplifies Syria's "categorical" demand to end interference in its internal affairs, and it implicitly delegitimizes the Western (notably US) and other foreign military presences while contrasting them with Russia's consent-based posture. The framing aligns Russia with Syrian sovereignty and casts uninvited foreign forces as the true source of instability.

Здесь Лавров демонстрирует дипломатическую двойственность — балансирование между признанием израильских интересов и их ограничением. С одной стороны, он эксплицитно признаёт «законную озабоченность Израиля по поводу своей безопасности» и ссылается на Путина: без обеспечения этой безопасности «мир на Ближнем Востоке не будет обеспечен». С другой — упоминание израильского настаивания на буферной зоне встроено в контекст иностранного контроля над сирийскими территориями, то есть подаётся как одна из проблем суверенитета. Эта взвешенность отражает стремление Москвы сохранить рабочие отношения с Израилем, не отказываясь от защиты сирийской целостности. Формула «но точно так же надо обеспечить интересы и других игроков» уравновешивает израильские притязания с интересами курдов, алавитов, христиан, выстраивая Россию как непредвзятого арбитра.

On the south, Lavrov delivers a carefully balanced position on Israel. He explicitly validates Israel's "legitimate concern" for its own security and cites Putin's repeated assertion that Middle East peace cannot be secured without addressing it — a notably accommodating gesture. Yet he immediately balances this by insisting the interests of "other players" must be equally guaranteed, signaling that Israel's demand for a buffer zone cannot override Syrian territorial integrity. The diplomacy here is to position Russia as an even-handed broker capable of speaking to Israeli security needs while defending Syrian sovereignty — a posture distinguishing Moscow from partisan Western actors.

Курдская проблема подаётся как наиболее взрывоопасный фактор с прямым обвинением в адрес США. Лавров утверждает, что администрация Байдена начала «обхаживать» курдов и «всячески стимулировать их сепаратистские настроения». Это вписывает курдский сюжет в нарратив о западной дестабилизации, где США сознательно подрывают единство Сирии. Министр предупреждает о трансграничной цепной реакции: «игры» с сирийскими курдами «в автономию, в сепаратизм» способны «взорвать» курдскую проблему «во всех других странах региона». Эта риторика риска адресована одновременно нескольким аудиториям — Турции, Ирану, Ираку, для которых курдский сепаратизм является общей угрозой, — и встраивает Россию в коалицию сторонников статус-кво границ. Двойные кавычки вокруг «игр» и «автономии» маркируют осуждение и делегитимацию курдских устремлений как искусственно навязанных извне.

Lavrov identifies the Kurdish issue in Syria's northeast as a major regional risk, directly accusing the Biden administration of "courting" the Kurds and stimulating their separatist sentiments. He warns that if these "games" with Syrian Kurdish "autonomy and separatism" materialize into something concrete, the Kurdish problem could "explode" across all other regional states. This is both an indictment of US policy and a warning aimed at Turkey, Iran, and Arab states whose own Kurdish populations make them stakeholders. By framing Kurdish separatism as a transnational detonator, Russia positions itself as a guardian of regional stability and territorial status quo against Western-fueled fragmentation.

Лавров включает в повестку судьбу меньшинств, упоминая алавитов и христиан, «подвергающихся испытаниям», и «варварское нападение на церковь». Этот акцент выполняет несколько функций: апеллирует к традиционной роли России как покровительницы ближневосточных христиан, подчёркивает угрозу, которую новый порядок несёт меньшинствам (косвенный сигнал о рисках исламистского правления), и обосновывает необходимость внешнего гаранта стабильности. Упоминание алавитов — конфессиональной опоры прежнего режима Асада — указывает на обеспокоенность Москвы судьбой бывших союзников. Риторика гуманитарной тревоги придаёт российской позиции моральное измерение и создаёт основание для продолжения вовлечённости под лозунгом защиты уязвимых групп. Краткость упоминания, однако, показывает, что тема скорее служит иллюстрацией общей хрупкости сирийского единства, чем самостоятельным приоритетом.

Lavrov highlights the precarious position of Syria's ethno-confessional minorities — Alawites and Christians — noting they are "undergoing trials" and citing a recent "barbaric" attack on a church. This emphasis on minorities serves Russia's traditional self-portrayal as a protector of Eastern Christians and a guarantor against sectarian persecution under the new Sunni-Islamist-led government. It subtly signals concern about the new authorities' capacity or willingness to protect minorities, while reinforcing Russia's claim to a legitimate stake in Syria's internal trajectory rooted in defending vulnerable communities rather than any single faction.

Лавров возводит территориальную целостность в ранг универсального интереса, обязательного для всех внешних игроков. Тезис «единство Сирии – это то, в чём должны быть заинтересованы все страны» формулирует общий знаменатель российской дипломатии, под который подводятся все предыдущие сюжеты — курды, Израиль, иностранные войска, меньшинства. Министр представляет Россию не как одностороннего игрока, а как поборника консенсусного принципа, готового «сотрудничать с другими странами, которые так или иначе продвигают свои интересы в Сирии». Эта формулировка одновременно признаёт многосторонность сирийского кризиса и претендует на координирующую роль Москвы. Риторический приём — превращение российского интереса (стабильная Сирия, сохранение присутствия) в объективную необходимость для региона. Готовность «помогать партнёрам со всех точек зрения» закрепляет образ незаменимого, конструктивного участника урегулирования.

Lavrov elevates the preservation of Syrian unity into the central organizing principle that should bind all external actors. He argues that every country with influence — over Damascus or over the various ethno-confessional and political groups elsewhere — should have an interest in keeping Syria whole. This framing casts Russia as a force for cohesion and integrity against the centrifugal pressures of separatism, occupation, and sectarian conflict. The agenda is to delegitimize any partition or autonomy schemes (especially Kurdish) and to present Russia's continued involvement as serving a shared, stabilizing interest rather than narrow self-interest.

Завершая ответ, Лавров переводит сирийский сюжет в более широкий контекст российской ближневосточной дипломатии, анонсируя Первый российско-арабский саммит 15 октября. Особое значение придаётся участию главы переходного правительства Шараа — это сигнал и о признании новых сирийских властей, и о встраивании Сирии в формат российско-арабского сотрудничества. Саммит позиционируется как площадка для «серьёзного разговора», что предполагает конкретные договорённости, в том числе, вероятно, по статусу баз и экономическим проектам. Анонс выполняет стратегическую функцию: демонстрирует расширение российского влияния в арабском мире, представляет Москву как организатора многосторонних форматов и связывает двусторонний сирийский трек с панарабской повесткой. Дипломатическая сдержанность («думаю, там состоится серьёзный разговор») сохраняет интригу и подчёркивает значимость предстоящего события для всей региональной архитектуры.

Lavrov closes by foregrounding the upcoming First Russia–Arab Summit on 15 October, highlighting the planned participation of transitional government head A. Sharaa as a matter of "special significance." This signals both the diplomatic rehabilitation of Syria's new leadership within a Russia-led multilateral framework and Moscow's ambition to consolidate its standing across the Arab world. By anticipating a "serious conversation" there, Lavrov frames the summit as a venue where Russia's Syria policy and broader regional partnerships will be advanced collectively, embedding the bilateral relationship within a wider multipolar architecture Russia is constructing.