Sergey Lavrov Euronews Interview

Лавров начинает с опровержения расхожего тезиса, будто Москва поставила на президентство Трампа и проиграла. Он проводит чёткую грань между частными комментаторами, парламентариями и общественными деятелями, которые могли высказываться в поддержку избрания Трампа, и официальной позицией России, которую — от президента до министра иностранных дел — неизменно составляла готовность работать с любым правительством, избранным народом соответствующего государства. Мысль, которую он отстаивает, — принципиальное невмешательство и прагматизм: Россия не гадает о зарубежных кандидатах, поскольку рассматривает выбор народа другой страны как её собственное дело. Нарратив «Россия поставила на Трампа и проиграла» он трактует как спекуляцию, неверно прочитывающую постоянную линию Москвы. Это задаёт тон всему интервью: Россия предстаёт устойчивым, невмешивающимся актором, чьи разочарования, где они есть, проистекают из вашингтонской дисфункции, а не из собственного просчёта.

Lavrov opens by rejecting the widespread notion that Moscow gambled on a Trump presidency and lost. He draws a sharp line between private commentators, parliamentarians and public figures who may have voiced sympathy for Trump's election, and Russia's official position, which — from the President down through the Foreign Minister — consistently held that Russia is ready to work with whatever government any nation's people elect. The point he presses is one of principled non-interference and pragmatism: Russia does not wager on foreign candidates because it treats the popular choice of another state as that state's own affair. He frames the "Russia bet on Trump and lost" narrative as speculation that misreads Russia's constant posture. This sets the tone for the interview — Russia as the steady, non-meddling actor whose disappointments, where they exist, flow from Washington's dysfunction rather than from any miscalculation of its own.

Лавров утверждает, что почти за полтора года расследования Мюллера, семнадцати слушаний и допросов десятков граждан не всплыло ни единого факта российского вмешательства. Опираясь на собственный многолетний опыт работы в американской политической системе, он настаивает: в столь склонной к утечкам среде любая реальная искра давно дала бы видимый дым. Он ссылается на помощника министра внутренней безопасности США по кибербезопасности, чётко, чёрным по белому заявившего, что доказательств российского вмешательства в последнюю кампанию нет. По его прочтению, те, кто делал категоричные заявления о «точных сведениях», загнали себя в угол и теперь задним числом ищут хоть какие-то оправдания — и даже это не получается. Он выражает надежду, что доминирующие сейчас в Вашингтоне тенденции сойдут на нет, признавая, что до ноябрьских промежуточных выборов ждать этого едва ли возможно.

Lavrov argues that, despite roughly a year and a half of the Mueller investigation, seventeen hearings, and the questioning of dozens of citizens, not a single fact of Russian interference has surfaced. Drawing on his own long experience of the US political system, he insists that in so leak-prone an environment, any real spark would have produced visible smoke long ago. He cites a Department of Homeland Security cybersecurity official stating in black and white that there is no evidence of Russian interference in the last campaign. His reading is that those who made categorical claims about "precise data" have driven themselves into a corner and are now searching retroactively for any justification — and failing even at that. He expresses hope the dominant tendencies in Washington will fade, while acknowledging this is unlikely before the November midterms.

Лавров описывает Трампа как искреннего, но связанного по рукам лидера — несистемного политика, которого демократы, не способные отойти от поражения, ставшего для них полной неожиданностью, и Конгресс стремятся сковать. Поскольку законы принимаются числом голосов, достаточным для преодоления президентского вето, президент вынужден идти на компромиссы, диктуемые внутренним раскладом в Конгрессе. Лавров выделяет одну конкретную претензию: рейдерский захват российской дипломатической собственности, который, по его словам, противоречит не только Венским конвенциям, но и самому американскому принципу неприкосновенности частной собственности. Он отмечает, что Россия запускает в ответ судебные иски. Эта рамка представляет ухудшение отношений при Трампе — в ряде аспектов худших, чем при демократической администрации, — как продукт институциональной патологии Вашингтона, а не президентской воли.

Lavrov describes Trump as a genuine but constrained figure — a non-systemic leader whom the Democrats, unable to recover from a defeat that took them entirely by surprise, and the Congress are working to hobble. Because laws pass with veto-proof majorities, the President is forced into compromises dictated by the internal balance in Congress. Lavrov singles out one concrete grievance: the raider-style seizure of Russian diplomatic property, which he says violates not only the Vienna Conventions but the very American principle that private property is sacred. He notes Russia is launching legal suits in response. The framing casts the deterioration of relations under Trump — worse in some respects than under the Democratic administration — as the product of Washington's institutional pathology rather than presidential intent.

На мрачном фоне Лавров подчёркивает, что прагматизм всё же пробивается: не остановилось сотрудничество в космосе, не остановилось взаимодействие по Сирии, сколь бы непростым оно ни было при столкновении интересов. Он указывает на южную зону деэскалации, созданную с участием России, США и Иордании, которая функционирует неплохо. Но он настаивает на выполнении лежащих в её основе договорённостей — выводе всех несирийских сил из района, где боевики до сих пор не позволяют прочно зафиксировать стабильность близ Голанских высот, что он прямо связывает с безопасностью Израиля и визитом Нетаньяху в Россию. Он также требует, чтобы США закрыли в одностороннем порядке объявленную зону деконфликтинга диаметром 55 километров в местечке Ат-Танф, внутри которой находится лагерь беженцев Рукбан, используемый, по многочисленным фактам, для экипировки, тренировки и отдыха боевиков.

Against the bleak backdrop, Lavrov stresses that pragmatism breaks through: cooperation in space has not stopped, nor has interaction on Syria, difficult as it is amid a clash of interests. He points to the southern de-escalation zone created with Russia, the US and Jordan, which functions reasonably well. But he insists the agreements underpinning it must be honoured — the withdrawal of all non-Syrian forces from the area, where militants still prevent stable order near the Golan Heights, a matter he links directly to Israel's security and to Netanyahu's visit to Russia. He also demands the US close its unilaterally declared 55-kilometre de-confliction zone around At-Tanf, where the Rukban refugee camp is reportedly used to equip, train and rest militants.

Лавров утверждает, что американское присутствие в Сирии — спецназ на земле без приглашения Дамаска и без мандата Совета Безопасности ООН — отошло от заявленной цели. Некогда Вашингтон клятвенно заверял, что находится там исключительно для борьбы с ИГИЛ; теперь же заявляет, что останется не только пока не будет уничтожен последний игиловец, но и пока не завяжется устойчивый политический процесс, ведущий к политическому переходу и смене режима с устраивающими Америку результатами. Он трактует это как очередное проявление недоговороспособности, которую Россия многократно наблюдала со стороны США и их западных партнёров за последние пару десятков лет. Диалог по Сирии остаётся прагматичным, говорит он, но Россия пытается вернуть американцев к их первоначальным заверениям.

Lavrov contends that the American presence in Syria — special forces on the ground without an invitation from Damascus or a UN Security Council mandate — has drifted from its declared purpose. Washington once swore it was there solely to fight ISIL; now it says it will stay not only until the last ISIL fighter is destroyed but until a durable political process yields a political transition and a change of regime producing results that suit America. He treats this as one more manifestation of the non-agreement-capability Russia has repeatedly witnessed from the US and its Western partners over the past two decades. The dialogue on Syria remains pragmatic, he says, but Russia is trying to bring the Americans back to their original assurances.

Лавров объясняет, что трения между США и их союзником Турцией были вполне предсказуемы. На протяжении двух-трёх лет Вашингтон делал ставку на курдов и игнорировал хорошо известные возражения Анкары — Турция считает некоторые курдские группировки внутри Сирии ответвлением Рабочей партии Курдистана, внесённой Турцией и рядом других стран в список террористических организаций. Несмотря на многократные турецкие предупреждения, США массированно вооружали курдские отряды, а затем объявили о создании 30-тысячных сил, прежде чем неуклюже попытаться дезавуировать сами себя. Когда Турция действовала, говорит Лавров, это не стало сюрпризом. Он предупреждает, что игра с курдским вопросом ради геополитических замыслов США в одной части региона — очень опасная игра, способная привести к большим неприятностям в целом ряде других стран с курдским населением. Ответ, по его мысли, — равные права курдов в нынешних границах, а не раздробление региона.

Lavrov explains that the friction between the US and its ally Turkey was entirely predictable. For two or three years Washington bet on the Kurds and ignored Ankara's well-known objections — Turkey regards certain Kurdish groups inside Syria as offshoots of the PKK, listed as terrorist by Turkey and others. Despite repeated Turkish warnings, the US massively armed Kurdish units and then announced a 30,000-strong border force, before clumsily trying to walk it back. When Turkey acted, Lavrov says, it was no surprise. He warns that playing the Kurdish question to serve US geopolitical designs in one part of the region is a very dangerous game that could bring trouble to the many other states with Kurdish populations. The answer, he argues, is equal rights for Kurds within existing borders — not carving up the region.

Лавров утверждает, что стратегия США состоит в том, чтобы навеки поселиться в Сирии своими вооружёнными силами — как они стремятся сделать в Ираке и Афганистане вопреки прежним обещаниям — и, сделав это, обособить огромный кусок сирийской территории от остальной страны в нарушение её суверенитета и территориальной целостности. Он указывает на создание квазиместных органов власти и попытки построить автономное образование, вновь опираясь на курдов. Это продолжает, в его рамке, вековую западную практику раздробления региона.

Lavrov argues the US strategy is to settle in Syria forever with its armed forces — as it seeks to do in Iraq and Afghanistan despite prior promises — and, having done so, to detach a huge piece of Syrian territory from the rest of the country in violation of its sovereignty and territorial integrity. He points to the creation of quasi-local authorities and attempts to build an autonomous entity leaning again on the Kurds. This continues, in his frame, the century-long Western practice of breaking the region apart.

На вопрос, ослабевает ли глобальный вес США при Трампе, Лавров отвечает категоричным несогласием. Лозунг «Америка прежде всего» был ошибочно прочитан как изоляционизм; подлинным стержнем американской внешнеполитической доктрины на протяжении всего двадцатого века было доминирование — никто не должен быть сильнее Америки ни в экономике, ни тем более в военной сфере, — и оно неизменно переходило от демократов к республиканцам и обратно. Он отмечает, что новая военная доктрина США почти дословно повторяет этот тезис. Американский след не сжимается, а расширяется, прежде всего в военном измерении: Сирия, куда США не приглашали; Афганистан, где пятнадцать-шестнадцать лет не привели ни к чему хорошему — террористическая угроза не делась никуда, производство наркотиков выросло более чем в десять раз; и возобновлённое присутствие в Ираке после объявленного при Обаме вывода.

Challenged on whether US global weight is receding under Trump, Lavrov disagrees flatly. "America First" was misread as isolationism; the true axis of US foreign-policy doctrine throughout the twentieth century has been dominance — no one may be stronger than America economically or militarily — and this has passed unbroken between Democrats and Republicans. He notes the new US military doctrine repeats this thesis almost verbatim. Far from contracting, the American footprint is expanding, above all in its military dimension: Syria, where it was not invited; Afghanistan, where fifteen or sixteen years brought no good — terrorism undiminished, narcotics production up more than tenfold; and a renewed presence in Iraq after withdrawal was declared under Obama.

Лавров переходит к Юго-Восточной Азии, где военные приготовления наращиваются со ссылкой на ядерную проблему Корейского полуострова, но в масштабах, выходящих за рамки необходимого для сдерживания Северной Кореи, — явно с прицелом на то, чтобы закрепиться в Южно-Китайском море в контексте территориальных споров Китая со странами АСЕАН, которые Пекин стремится уладить мирно через прямой диалог. Он связывает это с более широкой озабоченностью: глобальной системой противоракетной обороны, уже активно создаваемой в европейском сегменте (Румыния, Польша) и восточном сегменте (Южная Корея, а теперь и Япония), что создаёт проблемы не только для России, но и для Китая. Присутствие США, заключает он, растёт совсем не в безобидном ключе.

Lavrov turns to Southeast Asia, where military preparations are being ramped up under reference to the Korean nuclear problem but on a scale exceeding what deterrence of North Korea requires — evidently aimed at entrenching the US in the South China Sea amid China's territorial disputes with ASEAN states, which Beijing seeks to settle peacefully through direct dialogue. He ties this to a broader concern: the global missile-defence system already being actively built in its European segment (Romania, Poland), its eastern segment (South Korea, now Japan), which creates problems not only for Russia but for China as well. The US presence, he concludes, is growing in a manner that is anything but harmless.

На вопрос, отказываются ли США от роли гаранта европейской безопасности, Лавров говорит, что на практике всё обстоит ровно наоборот. Под предлогом русофобских обвинений — будто Россия готовится напасть на Прибалтику или Польшу, идея, способная возникнуть лишь в «воспалённом мозгу», — происходит совершенно реальное развёртывание тяжёлых вооружений и крупных контингентов на границах НАТО с Россией. Американские, британские, канадские и германские бригады размещены в Прибалтике и Польше; в Румынии строится база противоракетной обороны; идёт речь о том, чтобы качественно нарастить всё это. Под сурдинку выдуманной российской угрозы, доказывает он, США закрепляют своё господство в Европе через Североатлантический альянс — прямо противоположно некогда возлагавшимся ожиданиям.

Pressed on whether the US is abandoning its role as guarantor of European security, Lavrov says the reverse is true in practice. Under the pretext of Russophobic accusations — that Russia is preparing to attack the Baltics or Poland, an idea he says could arise only in "inflamed minds" — very real deployments of heavy weapons and large contingents are taking place on NATO's borders with Russia. American, British, Canadian and German brigades are stationed in the Baltics and Poland; a missile-defence base is being built in Romania; and there is talk of qualitatively expanding all this. Under cover of an invented Russian threat, he argues, the US is cementing its dominance in Europe through NATO — the opposite of the expectations once held.

На вопрос, отвечает ли ослабленная, дестабилизированная Европа стратегическим интересам России, Лавров отвечает решительным «нет». Россия хочет, чтобы нынешние разброд и шатание в ЕС были преодолены; ЕС остаётся её крупнейшим торговым, экономическим и инвестиционным партнёром, несмотря на негативные события последних лет. Он указывает на растущие энергетические потребности Европы, которые могут быть удовлетворены «Северным потоком — 2» и «Турецким потоком», и отмечает, что «Газпром» в прошлом году поставил в Европу рекордные объёмы. Разговоры о снижении зависимости от российского газа, говорит он, — исключительно политические игры, нацеленные на искусственный разрыв естественного экономического партнёрства. Он приветствует зафиксированное в германском коалиционном соглашении обязательство продвигать идею единого экономического пространства от Лиссабона до Владивостока — идею, которой уже не одно десятилетие и которую пора переводить в плоскость реализации.

Asked whether a weakened, destabilised Europe serves Russia's strategic interests, Lavrov answers with an emphatic no. Russia wants to see the current disarray in the EU overcome; the EU remains its largest trading, economic and investment partner despite the negative events of recent years. He points to growing European energy needs that can be met by Nord Stream 2 and TurkStream, and notes Gazprom set record supplies to Europe last year. Talk of reducing dependence on Russian gas, he says, is purely political and aimed at artificially severing a natural economic partnership. He welcomes the German coalition agreement's commitment to a single economic space from Lisbon to Vladivostok — an idea decades old that should now move toward realisation.

На обвинения, что Россия поддерживает популистские ультраправые и ультралевые партии, Лавров отвечает, что Россия никогда не уходит от контактов с кем бы то ни было — это принципиальная черта её дипломатии. С самого начала любого конфликта — в Сирии, Ираке, Йемене, Ливии — Россия была единственной страной, поддерживавшей контакты со всеми без исключения политическими силами. Относительно Европы он трактует такие партии, как «Национальный фронт» Марин Ле Пен, как отражение взглядов весьма значительной части избирателей; уходить от разговоров с ними, когда они хотят развивать связи, было бы безответственно. Он противопоставляет это ястребиной логике объявления государства изгоем, введения санкций и угроз военного уничтожения — подходу, который он приписывает Вашингтону в отношении Северной Кореи и Ирана.

On accusations that Russia backs populist far-right and far-left parties, Lavrov replies that Russia never shuns contact with anyone — a principled feature of its diplomacy. From the outset of every conflict — Syria, Iraq, Yemen, Libya — Russia was the only country maintaining contact with all political forces without exception. On Europe, he treats parties like Marine Le Pen's National Front as reflecting the views of a very substantial part of the electorate; refusing to talk with them when they wish to develop ties would be irresponsible. He contrasts this with the hawkish logic of declaring a state a pariah, imposing sanctions and threatening military destruction — the approach he ascribes to Washington toward North Korea and Iran.

Лавров развивает тему инклюзивности как принципа, которым должно руководствоваться всё международное общение, а не только ситуации, важные для той или иной страны. Он отмечает двойной стандарт: западные посольства в России регулярно встречаются не только с парламентской оппозицией, но и с несистемными критиками власти, а приезжающие западные лидеры и министры неизменно включают в свои программы встречи с жёсткими критиками Кремля — и никто не задаётся вопросом, правильно ли это. Работа с гражданским обществом — многодесятилетняя политическая традиция, как минимум со времён холодной войны, и Россия претендует на такую же свободу действий. Что касается Ирана, он отмечает, что большинство стран считают его борющимся с терроризмом, тогда как Вашингтон направляет свой антитеррористический пафос против Тегерана, поддерживая структуры, которые с ним борются.

Lavrov develops the theme of inclusivity as a principle that should govern all international dealings, not just situations a given country deems important for itself. He notes the double standard he sees: Western embassies in Russia regularly meet not only parliamentary opposition but non-systemic critics of the authorities, and visiting Western leaders and ministers routinely include meetings with sharp Kremlin critics in their programmes — and no one questions whether that is proper. Working with civil society is a decades-old political tradition, at least since the Cold War, and Russia claims the same latitude. On Iran, he notes that most countries regard it as combating terrorism, yet Washington directs its anti-terrorist pathos at Tehran while backing structures that fight it.

Лавров представляет Балканы как исторического партнёра, где Россия сделала очень много для обеспечения безопасности и самой государственности многих балканских стран — в ходе русско-турецких войн и обеих мировых войн, — связанного глубокими духовными и православными религиозными корнями. Отношения с Сербией и другими развиваются хорошо. Его тревожит Черногория, которую втянули в членство в НАТО, категорически отказав в проведении референдума, — часть более широкой тенденции, при которой референдумы как высшее выражение народной воли становятся всё менее желанными, потому что народы могут проголосовать иначе, чем хотят элиты. Он противопоставляет российский подход — предложение взаимовыгодных проектов и отказ требовать от партнёров разрыва связей с третьими странами — западным послам, публично требующим от балканских правительств перестать дружить с Россией.

Lavrov frames the Balkans as a historical partner where Russia did much to secure the security and statehood of many Balkan states through the Russo-Turkish wars and both World Wars, bound by deep spiritual and Orthodox religious roots. Relations with Serbia and others are developing well. He is troubled by Montenegro, dragged into NATO membership after being categorically denied a referendum — part of a broader trend in which referendums, as the highest expression of popular will, are becoming less welcome because peoples might vote otherwise than the elites wish. He contrasts Russia's approach — offering mutually beneficial projects and never demanding partners cut ties with third countries — with Western ambassadors publicly pressing Balkan governments to stop being friends with Russia.

Относительно расширения ЕС в сторону Сербии и Черногории Лавров называет его естественным процессом там, где речь идёт о вписывании экономики кандидата в общее экономическое и валютное пространство, — процессом, который Россия приветствовала бы, если он делает ЕС более стабильным, предсказуемым и самостоятельным во внешней политике. Что он отвергает — так это ультиматум Сербии: не вступите, пока не признаете Косово и не поддержите полностью общую внешнюю и оборонную политику ЕС, под чем он подразумевает присоединение к антироссийским санкциям. Сербия, как любая нормальная страна, хочет многовекторной внешней политики — продвинутых связей с ЕС, сотрудничества с НАТО, зоны свободной торговли с Россией и переговоров с Евразийским экономическим союзом. Принуждать Белград к выбору «либо Россия, либо Запад», предупреждает он, значит наступать на те же грабли, что привели к украинскому кризису.

On EU enlargement toward Serbia and Montenegro, Lavrov calls it a natural process where it means fitting a candidate's economy into the common economic and monetary space — a process Russia would welcome if it makes the EU more stable, predictable and independent in foreign policy. What he rejects is the ultimatum posed to Serbia: no accession until it recognises Kosovo and fully backs the EU's common foreign and security policy, which he reads as joining anti-Russian sanctions. Serbia, like any normal country, wants a multi-vector foreign policy — advanced ties with the EU, cooperation with NATO, a free-trade zone with Russia and negotiations with the Eurasian Economic Union. Forcing Belgrade to choose "either Russia or the West," he warns, repeats the very mistake that produced the Ukrainian crisis.

Лавров обращается к принятому украинским парламентом закону, называющему Россию государством-агрессором, а восточные территории — оккупированными. Он напоминает, что МИД России охарактеризовал его как подготовку к новой войне. Закон, говорит он, вообще не упоминает минские соглашения, вместо этого наделяя вооружённые силы Украины и вновь создаваемый объединённый оперативный штаб полномочиями военного времени — включая, в просочившихся версиях, право арестовывать людей без суда и следствия и подавлять беспорядки. Весь его посыл направлен против логики Минска, требующей восстановления единого политического и государственного пространства через диалог между Киевом и Донбассом. Он подчёркивает, что это не может стоять выше резолюции Совета Безопасности ООН, одобрившей Минск, и предостерегает от того, чтобы идти на поводу у радикалов, стремящихся похоронить договорённости.

Lavrov addresses the Ukrainian parliament's law naming Russia an aggressor state and the eastern territories occupied. He recalls the Russian MFA characterised it as preparation for a new war. The law, he says, does not mention the Minsk agreements at all, instead endowing Ukraine's armed forces and a newly created joint operational headquarters with wartime powers — including, in the versions that leaked, the right to arrest people without trial and suppress unrest. Its whole thrust runs against the logic of Minsk, which requires restoring a single political and state space through dialogue between Kyiv and the Donbass. He stresses this cannot override the UN Security Council resolution that endorsed Minsk, and warns against yielding to radicals seeking to bury the agreements.

Лавров подробно излагает невыполнение Киевом Минска. Требуемый Минском закон об амнистии был давно принят Верховной Радой в форме, устраивающей Донецк и Луганск, но президент Порошенко уже три года не подписывает его; теперь украинцы говорят, что готовы проводить амнистию лишь на основе законодательства 1996 года, в индивидуальном порядке и только после восстановления контроля над всей территорией. По особому статусу Минск требует его вступления в силу до выборов, но Порошенко настаивал на том, чтобы сначала посмотреть, кого выберут. Был найден компромисс — закон об особом статусе вступает в силу на временной основе в день выборов, а на окончательной — после того как ОБСЕ подтвердит их свободный и справедливый характер, — однако полтора года спустя это понимание, согласованное лидерами нормандского формата, всё ещё не могут положить на бумагу. Он настаивает: нельзя проявлять слабину перед радикалами, затеявшими похоронить Минск.

Lavrov details Kyiv's non-fulfilment of Minsk. The amnesty law required by Minsk was passed by the Verkhovna Rada long ago in a form acceptable to Donetsk and Lugansk, but President Poroshenko has withheld his signature for three years; Ukrainians now say they would grant amnesty only under 1996 legislation, individually, and only after regaining control of the whole territory. On special status, Minsk requires it to enter force before elections, but Poroshenko insisted on seeing who wins first. A compromise was reached — the special-status law to take effect provisionally on election day and permanently once the OSCE confirms the vote was free and fair — yet a year and a half later this understanding, agreed by Normandy-format leaders, still cannot be put on paper. He insists Russia must show no weakness against radicals bent on burying Minsk.

Лавров излагает российское предложение о присутствии ООН в Донбассе и отвергает встречное. Ещё давно президент России предложил легко вооружить наблюдателей ОБСЕ для их защиты; когда ОБСЕ сочла это выходящим за рамки своей практики, Россия внесла в сентябре проект резолюции Совета Безопасности, прямо привязанный к минским соглашениям, — охрана наблюдателей везде, где они работают. Партнёры же попытались подменить это очень крупной, мощной силовой структурой — назывались цифры до 40 тысяч тяжело вооружённых миротворцев плюс временная администрация численностью 5 тысяч человек, чтобы взять под контроль всю территорию и самим решать вопросы выборов и особого статуса, а не через прямой диалог Киев—Донецк—Луганск, как того требует резолюция. Россия не может поддержать идеи, противоречащие Совету Безопасности. Он обвиняет Киев в саботаже резолюции ради сохранения состояния напряжённости, выгодного удерживающим власть радикалам.

Lavrov lays out Russia's proposal for a UN presence in Donbass and rejects the counter-proposal. Long ago the Russian President offered to arm the OSCE monitors lightly for their protection; when the OSCE deemed this outside its practice, Russia tabled a Security Council draft in September tying a UN guard force directly to the Minsk agreements — protection for monitors wherever they work. Partners instead sought to substitute a very large, powerful force — figures of up to 40,000 heavily armed peacekeepers plus a 5,000-strong temporary administration to take control of the entire territory and decide questions of elections and special status itself, rather than through direct Kyiv-Donetsk-Lugansk dialogue as the resolution requires. Russia cannot back ideas that contradict the Security Council. He accuses Kyiv of sabotaging the resolution to preserve a state of tension useful to the radicals who keep it in power.

О трёхстороннем сотрудничестве с Ираном и Турцией Лавров предостерегает от того, чтобы смотреть слишком далеко вперёд; задача сейчас — довести до конца начатое в Сирии. Когда администрация Обамы оказалась полностью несостоятельной в выполнении достигнутых с Москвой договорённостей о прекращении огня, у России не осталось иного выбора, кроме как работать с теми, кто держит своё слово и привержен сохранению Сирии как единого, территориально целостного государства, — с Ираном, приглашённым, как и Россия, законным правительством, и с Турцией. Первый саммит в конце 2016 года дал толчок астанинскому процессу, резко сократившему насилие в зонах деэскалации, при остаточной стрельбе в Идлибе и Восточной Гуте, приписываемой «Джабхат ан-Нусре». Он высоко оценивает беспрецедентный по охвату Конгресс сирийского национального диалога в Сочи, одобривший двенадцать принципов будущего устройства Сирии, которые предстоит рассмотреть в Женеве со спецпосланником ООН Стаффаном де Мистурой.

On the trilateral cooperation with Iran and Turkey, Lavrov cautions against looking too far ahead; the task now is to finish what was begun in Syria. When the Obama administration proved wholly incapable of honouring the ceasefire understandings reached with Moscow, Russia had no choice but to work with those who keep their word and are committed to preserving Syria as a single, territorially integrated state — Iran, invited like Russia by the legitimate government, and Turkey. The first summit in late 2016 launched the Astana process, sharply reducing violence in the de-escalation zones, with residual firing in Idlib and Eastern Ghouta blamed on Jabhat al-Nusra. He hails the Sochi Congress of the Syrian National Dialogue, unprecedented in its breadth, which endorsed twelve principles for Syria's future order, now to be taken up in Geneva with UN envoy Staffan de Mistura.

Интервью завершается на более лёгкой ноте. На вопрос, зарезервировал ли он, будучи не только футбольным болельщиком, но и сам спортсменом, место на матчи ФИФА или делает ли прогнозы, Лавров уклоняется от называния фаворитов — победит сильнейший, это ясно — и говорит, что даже не думал о резервировании мест. Его приглашение в Россию тёплое и краткое.

The interview closes on a lighter note. Asked whether he, not only a football fan but himself an athlete, has reserved a place for FIFA or made predictions, Lavrov declines to name favourites — the strongest will win, that is clear — and says he has not even thought about reserving seats. His welcome to Russia is warm and brief.