Interview of Russian Foreign Minister Sergey Lavrov for a Documentary Project Dedicated to the 80th Anniversary of N.S. Mikhalkov

Лавров рисует образ давней, органичной дружбы, корни которой уходят в неформальную, «застольную» обстановку. Он подчёркивает, что точную дату знакомства не помнит, но помнит атмосферу — общую компанию друзей, песни, Кубанский казачий хор и казачий ритуал с рюмкой на шашке. Риторически министр выстраивает портрет Михалкова через категории, которые для самого Лаврова являются ключевыми ценностями: чувство юмора, «чувство своей страны и народа». Он настаивает на подлинности этих качеств — «это не пустые слова», «их не спрячешь». Тем самым личная симпатия преподносится не как частное обстоятельство, а как совпадение мировоззрений двух государственно мыслящих людей. Дружба сразу маркируется как идейная общность, что задаёт тон всему интервью: личное и политическое неразделимы.

Lavrov frames his bond with film director Nikita Mikhalkov as a personal friendship that grew out of a chance social gathering of mutual friends, marked by singing and the Kuban Cossack Choir. He cannot recall the exact date, underscoring the organic, unofficial nature of the relationship. The agenda here is to establish credibility and intimacy: Lavrov presents Mikhalkov not as a political ally of convenience but as a kindred spirit whose patriotism is authentic ("не пустые слова" — not empty words). He emphasizes Mikhalkov's sense of humor and instinctive feeling for "his country and people," qualities that, Lavrov insists, surface even in purely private conversation and "cannot be hidden." This sets the rhetorical foundation for the entire interview — positioning the cultural figure as a natural extension of state patriotism.

Помню, что там был Кубанский казачий хор. Н.С.Михалков пел и показывал, как посвящают в казаки: на шашку ставится рюмка, и исполняется достаточно непростой номер.

I remember the Kuban Cossack Choir was there. Mikhalkov sang and demonstrated how one is initiated into the Cossacks: a shot glass is placed on a sabre, and a rather difficult feat is performed.

У него есть чувство юмора. В хорошем смысле чувство своей страны и народа. Это не пустые слова.

He has a sense of humor. In the good sense, a feeling for his country and people. These are not empty words.

Отвечая на вопрос, открывался ли Михалков с неожиданной стороны, Лавров уходит от личного к идеологическому. Он утверждает, что полностью узнать человека невозможно, но подчёркивает регулярность телефонного общения, посвящённого «работе нашей дипломатии» и просветительской деятельности Михалкова. Центральный тезис — единство повестки: «Нас волнует одно и то же — проблемы справедливости как внутри страны, так и на международной арене». Лавров формулирует задачу дипломатии как обеспечение «достойного отношения» к России и благоприятных условий для внутреннего развития, а Михалкова представляет как человека, решающего те же задачи «своими методами и инструментами: искусство, публицистика». Так выстраивается образ союзничества между государственной дипломатией и культурой, где художник выступает соратником МИД. Министр подчёркивает обмен взаимными оценками публичных действий, превращая дружбу в форму идейного партнёрства на службе «справедливости».

Lavrov articulates the ideological glue of the friendship: a common preoccupation with "justice" (справедливость) both domestically and on the international stage. He distinguishes their respective instruments — his own through diplomacy (securing dignity for Russia and favorable conditions for development), Mikhalkov's through art and journalism. The framing positions diplomacy and culture as parallel fronts in the same struggle. Lavrov stresses that they regularly consult by phone, treating Mikhalkov's "educational" work as complementary to the work of the foreign ministry. This is a deliberate elevation of cultural commentary to the level of statecraft, blurring the line between the artist's mission and the state's foreign-policy agenda.

Мы подходим к этим проблемам с позиции возможностей дипломатического ведомства – обеспечивать достойное отношение к нам на международной арене, максимально благоприятные условия для внутреннего развития страны.

We approach these problems from the standpoint of the diplomatic service's capabilities — to ensure dignified treatment of us on the international stage, the most favorable conditions for the country's internal development.

Н.С.Михалков те же проблемы видит в качестве приоритетных и подходит к их решению своими методами и инструментами: искусство, публицистика.

Mikhalkov sees the same problems as priorities and approaches their solution with his own methods and instruments: art, journalism.

Лавров даёт «Бесогон ТВ» развёрнутую положительную оценку, фактически легитимируя передачу с позиции главы МИД. Он признаётся, что смотрит её «с удовольствием» и регулярно делится впечатлениями с автором. Министр определяет «Бесогон» как новый, востребованный жанр — «откровенный, с должной долей юмора, порой сарказма», передающий «сигналы обществу» через эмоции и театральное мастерство. Ключевой риторический ход — утверждение универсальной доходчивости: несмотря на «высокий интеллектуальный уровень», сигналы «доходят до всех наших граждан», а не только до занятых умственным трудом. Тем самым программа представлена как инструмент общенациональной коммуникации, мост между интеллектуальной элитой и широкими массами. Лавров называет это «большим талантом», встраивая публицистику Михалкова в систему государственно значимого просветительства.

Lavrov praises Mikhalkov's program "Besogon TV" as a genuinely new genre — "with political content" — that conveys the author's assessments frankly, with humor and even sarcasm. The rhetorical purpose is to legitimize the show as a sophisticated yet accessible channel for transmitting "signals to society." Lavrov stresses that the signals reach not only the intellectual class but ordinary citizens who "live in the country and see what is happening inside and outside." He casts Mikhalkov's "sharp eye of the artist" as a tool for detecting "alarming processes" others would miss — a framing that positions the program as a quasi-diagnostic instrument for the nation's political health.

Через эти ощущения, эмоции, да еще с театральным мастерством передаются сигналы обществу, которые воспринимаются.

Through these sensations, emotions, and with theatrical mastery, signals are conveyed to society that are taken in.

Его острый взгляд позволяет обратить внимание на факты и явления в нашей жизни, которые многие другие не заметили бы.

His sharp eye allows us to notice facts and phenomena in our life that many others would not have noticed.

Финальный жест Михалкова — поднятая рюмка — Лавров интерпретирует как глубоко идеологический, а не декоративный приём. Он называет это «находкой», но подчёркивает, что она не ради придумки, а выражает «искреннее желание использовать нашу русскую традицию для того, чтобы приблизить Победу». Здесь риторика министра переходит в регистр сакрального и фольклорного: он прямо апеллирует к суеверию и вере в приметы как национальной черте — «Мы люди в известной степени суеверные, верим в приметы». Объявляя полную солидарность с Михалковым, Лавров встраивает бытовой ритуал в военно-патриотический нарратив: тост становится символическим вкладом в победу в СВО. Так культурный жест приобретает мобилизующую функцию, а домашняя интонация передачи прочитывается как форма народного единения вокруг военной цели.

Asked about Mikhalkov's signature closing gesture of raising a small glass, Lavrov reads it not as a gimmick but as a sincere use of "Russian tradition" to "bring Victory closer." He openly avows that Russians are "to a certain degree superstitious" and "believe in omens," declaring full solidarity with Mikhalkov on this. The framing fuses folk ritual, patriotism, and wartime mobilization — the toast becomes a small act of symbolic war effort. This theme reveals how Lavrov sacralizes everyday cultural gestures into instruments of national-spiritual struggle tied directly to the conflict in Ukraine ("Victory").

Мы люди в известной степени суеверные, верим в приметы. Здесь я с ним полностью солидарен.

We are, to a certain degree, superstitious people; we believe in omens. Here I am in full solidarity with him.

Отвечая на вопрос о любимых фильмах, Лавров демонстрирует личное знакомство с творчеством Михалкова, перечисляя «Свой среди чужих, чужой среди своих», «Сибирский цирюльник», спектакль «12» и эпизодическую роль в «Вокзале для двоих». Министр акцентирует двойственность актёрского дара Михалкова: он «везде, с одной стороны, предстает самим собой, а с другой — разный». Способность к перевоплощению Лавров называет «большим даром». Этот фрагмент выполняет важную риторическую функцию — он гуманизирует политический портрет, показывая Михалкова не только как идеологического союзника и публициста, но и как масштабного художника. Перечисление конкретных работ придаёт похвале достоверность и личный характер, усиливая образ дружбы, основанной на искреннем восхищении творчеством, а не только на идейном расчёте.

In a lighter register, Lavrov lists his favorite Mikhalkov works — "At Home Among Strangers, a Stranger Among His Own," "The Barber of Siberia," the production "12," and the cameo in "Station for Two." He admires Mikhalkov's ability to be simultaneously "himself" and "different," praising the actor's gift of transformation (перевоплощение). While ostensibly apolitical, the theme reinforces the interview's central project: building Mikhalkov's stature as a multidimensional national artist whose authority later lends weight to his political pronouncements.

Он везде, с одной стороны, предстает самим собой, а, с другой – разный. Это умение перевоплощаться – большой дар.

Everywhere he appears, on the one hand, as himself, and on the other — different. This ability to transform is a great gift.

Переходя к разговору о культуре и Западе, Лавров формулирует концептуальную рамку: происходящее внутри России и на Западе взаимосвязано, причём связь бывает «как позитивная, так и негативная». Он подчёркивает, что благосостояние народа, устойчивое развитие и обороноспособность зависят в том числе от внешних факторов. Этот тезис служит мостом к историческому экскурсу о постсоветской эпохе. Министр выстраивает аналитическую конструкцию, в которой внешняя политика неотделима от внутренней повестки справедливости и развития, обсуждавшейся им с Михалковым. Риторически Лавров готовит почву для главного нарратива интервью — разоблачения «дружбы» с Западом, представляя её как фактор, который мог либо способствовать, либо препятствовать национальному развитию. Так личная беседа двух друзей о культуре превращается в геополитический манифест.

Here the interview pivots sharply into geopolitics. Lavrov delivers his core historical narrative: the post-1991 "euphoria" of "universal human values" and "we have no enemies," symbolized by a Russian president's address to Congress ("God bless the people of the United States of America") and OSCE documents proclaiming equal security for all. He frames this as a betrayal — once Russia insisted on defending its dignity and national interests, refusing to "pay" for friendship by abandoning Russians in Crimea, Donbass, and Novorossiya, the West allegedly violated every agreement and built Ukraine into an "anti-Russia," a "ground-based aircraft carrier." This is the standard Russian narrative of Western perfidy, deployed to justify the "special military operation."

...не мешали ему «гнуть» свою линию, создавая из Украины «анти-Россию», такой «наземный авианосец» для создания постоянных угроз Российской Федерации.

...did not stop it from 'pushing' its line, turning Ukraine into an 'anti-Russia,' a kind of 'ground-based aircraft carrier' for creating constant threats to the Russian Federation.

...госпереворот, вопреки договоренностям о том, что нужно укреплять национальное согласие, и Минские договоренности, которые никто не хотел выполнять.

...a coup d'état, contrary to the agreements that national accord must be strengthened, and the Minsk agreements, which no one wanted to fulfill.

Лавров разворачивает центральный исторический нарратив: после распада СССР возникла «эйфория» вокруг «общечеловеческих ценностей» и тезиса «врагов нет». Он иронично цитирует слова президента России в Конгрессе — «Бог благослови народ Соединенных Штатов Америки» — и вспоминает о гуманитарной помощи и документах ОБСЕ о равной безопасности. Перелом, по его версии, наступил, когда Россия захотела «отстаивать свое достоинство», не желая, чтобы «дружба» с Западом стала «расплатой за забвение русских людей в Крыму, в Донбассе, в Новороссии». Запад обвиняется в создании из Украины «анти-России», «наземного авианосца». Лавров перечисляет вехи: госпереворот, невыполнение Минских договорённостей, игнорирование требований о гарантиях безопасности. Этот фрагмент — концентрированное изложение официальной российской версии причин конфликта, где Россия предстаёт обманутой стороной, долго и честно искавшей договорённостей.

Lavrov frames the special military operation as the moment of revelation that all of Russia's external ties had been weaponized by the West to "restrain our development." He caricatures the alleged Western bargain — "simple technologies" in exchange for Russian oil, gas, titanium, and aluminum — to argue Russia had fallen into dependency. He credits Putin's decision to guarantee technological, economic, and defense-industrial sovereignty with Russia's growing self-sufficiency, candidly admitting the process is "not without difficulty" and "not so fast, but moving." This is a defensive-but-confident framing of import substitution as both vindication and ongoing labor.

Дескать, вот вам – «простенькие технологии», а нам дайте нефть, газ, титан, алюминий, и мы вам все остальное будем обеспечивать.

As if to say: here are some 'simple technologies' for you, but give us oil, gas, titanium, aluminum, and we will provide you with everything else.

Да, не без труда. Процесс идет не так быстро, но идет.

Yes, not without difficulty. The process is not moving so fast, but it is moving.

Лавров формулирует экономико-стратегический урок СВО: внешние связи, оказывается, использовались Западом «для того, чтобы сдерживать наше развитие». Он рисует схему неравноправного обмена — России предлагали «простенькие технологии» в обмен на нефть, газ, титан, алюминий, формируя зависимость, о которой не раз говорил Михалков в «Бесогонах». Решение Путина обеспечить «гарантированный технологический, экономический суверенитет», прежде всего в оборонной промышленности, министр называет ключевым фактором обретения самодостаточности. Он честно признаёт, что процесс идёт «не без труда» и «не так быстро, но идет». Лавров обобщает это в историческую максиму недоверия: «никогда нельзя было верить Западу», и история учила этому «еще с царских времен», в эпоху СССР. В сферах жизнеобеспечения — безопасность, технологии, продовольствие — необходимо быть самодостаточными или искать партнёров, не заражённых западной «болезнью» жить за чужой счёт.

Lavrov universalizes his grievance into a historical law: the West could "never be trusted," from tsarist times through the late Soviet period when it "actively seduced" Russia. The prescriptive conclusion is self-sufficiency in life-sustaining spheres (security, technology, food) or partnership only with those "not infected with the Western 'disease'" of living off others and forcing obedience. He names the SCO and BRICS as the home of such healthy partners, noting Mikhalkov actively promotes the theme of new world alliances. Lavrov even praises an editorial detail — the hour-long program runs without advertising at Mikhalkov's insistence — as morally "correct," subtly contrasting Russian sincerity with commercialized Western media.

...надо быть самодостаточными, либо искать партнеров, которые не заражены западной «болезнью» – постоянно жить за счет других и всех принуждать к повиновению.

...one must be self-sufficient, or seek partners who are not infected with the Western 'disease' — constantly living at the expense of others and forcing everyone into submission.

Нет таких актуальных тем для меня как человека, дипломата, руководителя Министерства, которые Н.С.Михалков не освещал бы в своих передачах.

There are no topics relevant to me as a man, a diplomat, the head of the Ministry, that Mikhalkov does not cover in his programs.

Лавров развивает тему построения параллельной культурной инфраструктуры, противопоставленной политизированному Западу. Он называет конкретные проекты: кинопремию «Бриллиантовая бабочка», песенные объединения в форматах «БРИКС плюс» и «ШОС плюс», конкурс «Интервидение», в поддержке которого Михалковым он убеждён. Министр парирует обвинения в самоизоляции — «Нам говорят, что мы отгораживаемся. Это не так» — и перекладывает ответственность на Запад, где запрещают гастроли российских музыкантов «только потому, что они из Российской Федерации». Он афористично резюмирует: «Не было бы счастья, да несчастье помогло», представляя санкционное давление как стимул для строительства собственных институтов. Тема новых мировых альянсов, отмечает Лавров, активно продвигается и в «Бесогонах», что вновь демонстрирует синхронность повесток дипломата и художника. Культура здесь — поле геополитической борьбы за многополярность.

Responding to the journalist's point that the Oscar and other prizes have been politicized into "friend-or-foe" markers, Lavrov lists Russia's alternative cultural infrastructure: the "Brilliant Butterfly" film award, song associations under "BRICS-plus" and "SCO-plus," and the "Intervision" contest, which he is "convinced" Mikhalkov will support. He rebuts the accusation that Russia is "fencing itself off," insisting that if things were honest, sport and art would stand outside politics — but the West bans tours by great Russian musicians and opera singers solely for their nationality. This is a grievance-into-initiative framing: Western exclusion is recast as the catalyst for building a parallel, "fairer" cultural order.

Если было бы все по-честному, то и спорт, и искусство были бы вне политики. Но ведь там запрещают гастроли наших великих музыкантов, оперных исполнителей только потому, что они из Российской Федерации.

If everything were honest, then both sport and art would be outside politics. But there they ban the tours of our great musicians and opera singers solely because they are from the Russian Federation.

Не было бы счастья, да несчастье помогло.

It would have been no blessing, had misfortune not helped.

Ключевой концептуальный тезис Лаврова: Россия и «Бесогон» отстаивают идентичность «не в контексте автаркии, а как самоуважение, чувство собственного достоинства». Он подчёркивает готовность сотрудничать «со всеми, кто будет делать это на основе равноправия, взаимного уважения, а не путем диктата». Унижением министр называет западную логику избирательного допуска — «здесь можете флаг поднять, а здесь никакого гимна не будет». При этом он демонстрирует тонкую риторическую дифференциацию: осуждая дискриминационные условия, он оправдывает спортсменов, которые «едут и побеждают», подчёркивая, что это «не их вина» и они ведут себя достойно. Так Лавров отделяет несправедливую систему от достойных людей внутри неё. Главный посыл — российская самобытность есть форма достоинства и открытости на равных, а не изоляционизм, что отвечает на распространённое западное обвинение в «отгораживании».

Lavrov is careful to differentiate Russia's stance from isolationism. He insists that he and "Besogon" defend Russian identity "not in the context of autarky, but as self-respect, a sense of one's own dignity." Russia, he says, is ready to cooperate "with open arms" with all who do so on the basis of equality and mutual respect rather than dictate. He frames Western invitations conditioned on flying no flag or playing no anthem as "humiliating," yet shows sympathy for athletes who compete and win under such restrictions, calling their conduct dignified and "not their fault." This balances defiant nationalism with a claim to openness, managing the optics of isolation.

Мы с открытыми объятиями готовы сотрудничать со всеми, кто будет делать это на основе равноправия, взаимного уважения, а не путем диктата.

We are ready, with open arms, to cooperate with all who will do so on the basis of equality, mutual respect, and not through dictate.

А когда нам говорят, мол, «так и быть, сюда мы вас приглашаем», «здесь можете флаг поднять, а здесь никакого гимна не будет», то это унизительно.

But when they tell us, 'all right then, we invite you here,' 'here you may raise your flag, but here there will be no anthem,' — that is humiliating.

Лавров формулирует философию длительной трансформации международной системы. Он предостерегает от иллюзий мгновенной справедливости — нельзя «вечером заснул, утром проснулся уже в справедливом мире». Это «целая эпоха», требующая «длительных усилий, борьбы во всех смыслах». Опираясь на личный многолетний опыт работы в ООН, министр настаивает, что все принципы Устава «сегодня абсолютно актуальны», начиная с суверенного равенства государств — «больших и малых» — и уважения всех языков и религий. Парадоксальным образом Лавров позиционирует Россию как защитника, а не разрушителя международного порядка: цель борьбы — мир, «каким он был согласован в Уставе ООН». «Бесогон» при этом представлен как инструмент общественного осознания неизбежной длительности этого процесса. Риторика сочетает реализм («длительные усилия») с идеализмом возвращения к изначальным универсальным нормам, которые, по версии Лаврова, нарушаются именно противниками России.

Drawing on his long career at the UN, Lavrov asserts that the Charter's principles — above all the sovereign equality of states large and small, and respect for all languages and religions — remain "absolutely relevant" today. He frames the emerging multipolar world as a whole "epoch" that will not arrive overnight ("you won't fall asleep one evening and wake up in a just world"), but requires "prolonged efforts" and "struggle in every sense." Mikhalkov's "Besogon," he says, helps society grasp this sober long view. The rhetoric blends institutional legalism (UN Charter) with quasi-revolutionary patience, legitimizing protracted confrontation as principled world-building.

...одним щелчком – вечером заснул, утром проснулся уже в справедливом мире, – этого не произойдет.

...with a single snap of the fingers — fall asleep in the evening, wake up in a just world — that will not happen.

В Уставе организации все принципы сегодня абсолютно актуальны: начиная с принципа суверенного равенства государств – больших и малых, уважения всех языков, религий.

In the Charter of the organization, all principles are absolutely relevant today: beginning with the principle of the sovereign equality of states — large and small — respect for all languages and religions.

Лавров переходит к острому обвинительному блоку об Украине, которую называет «украинской хунтой». Он утверждает, что нет ни одной страны в мире, кроме Украины, где был бы законодательно запрещён какой-либо язык, причём не просто язык, а «один из официальных языков ООН». Министр прибегает к мощной исторической аналогии: книги «вышвыривались из библиотек, как это делали в гитлеровской Германии», с саркастической оговоркой, что украинские «ребята» «бережливые» — не сжигали, а сдавали в макулатуру за деньги. Он также указывает на запрет канонической Украинской православной церкви. Защиту русского языка Михалковым в «Бесогонах» Лавров высоко оценивает, отмечая, что тот «находит аргументы с позиции искусства, его влияния на умы и сердца». Эти идеалы, по словам министра, «всегда лежали в основе философии «Бесогона», что закрепляет образ полного идейного единства дипломата и художника по украинскому вопросу.

Lavrov delivers his most emotionally charged indictment: the "Ukrainian junta" has legally banned the Russian language — and not merely any language, but "one of the official languages of the UN." He claims no other country on earth bans a language, that Russian-language media and theatrical productions are prohibited, and that books were "thrown out" of libraries "as in Hitler's Germany," with the dark addition that Ukrainians, being "thrifty," sold them as wastepaper for money rather than burning them. He cites the ban on the canonical Ukrainian Orthodox Church. These "Ukrainian affairs," he says, are the ideals most relevant to Russia today and the very foundation of "Besogon's" philosophy — explicitly linking the war's justification to cultural-civilizational defense.

Но нет ни одной страны в мире, кроме Украины, где какой бы то ни было язык был запрещен. Причем не просто язык, а один из официальных языков ООН.

But there is not a single country in the world, except Ukraine, where any language whatsoever is banned. And not just any language, but one of the official languages of the UN.

Книги «вышвыривались» из библиотек, как это делали в гитлеровской Германии. Только там их сжигали. Но «ребята» на Украине «бережливые», поэтому они их сдавали в макулатуру и получали за это деньги.

Books were 'flung out' of libraries, as was done in Hitler's Germany. Only there they burned them. But the 'lads' in Ukraine are 'thrifty,' so they handed them in as wastepaper and received money for it.

Завершая интервью, Лавров даёт итоговую оценку фигуре Михалкова, синтезируя художественное и политическое измерения. Он называет его «выдающимся деятелем нашего театрального искусства и кинематографа», человеком, который «продвигает культуру во все сферы нашей жизни». «Бесогон» министр определяет как принципиально новый жанр «с политическим содержанием», доносящий авторские оценки. Характерно, что Лавров признаёт неполное согласие аудитории с этими оценками — «Не все с ними соглашаются в полной мере», — что придаёт похвале оттенок честности. Главным даром Михалкова он называет «зоркость художника», способность замечать «факты и явления», которые несут «тревожные процессы» и которые другие бы не разглядели. Соединение художественной чуткости с продвижением политических идей Лавров определяет как «уникальный дар». Так финал интервью закрепляет центральную идею: Михалков — образцовый пример художника-патриота, чьё искусство служит государственным и идеологическим задачам.

In the closing exchange, Lavrov delivers a summary tribute: Mikhalkov is an "outstanding figure of our theatrical art and cinema" who "promotes culture into all spheres of our life." He characterizes "Besogon" as a new genre of unmistakably "political content" that conveys the author's assessments accessibly — acknowledging that not everyone fully agrees. The final framing crystallizes the interview's thesis: Mikhalkov's "vigilance of the artist," harnessed to advance political ideas in society, is a "unique gift." This canonizes the fusion of artistic talent and political messaging that the entire interview has been constructing.

«Бесогон» – это новый жанр... но это – однозначно жанр с политическим содержанием, который доводит оценки автора.

'Besogon' is a new genre... but it is unequivocally a genre with political content that conveys the author's assessments.

Эта зоркость художника, одновременно используемая для того, чтобы продвигать политические оценки и идеи в обществе – уникальный дар.

This vigilance of the artist, simultaneously used to advance political assessments and ideas in society, is a unique gift.