Interview of the Minister of Foreign Affairs of the Russian Federation S.V. Lavrov for the documentary film \"Nuremberg\

Лавров выстраивает центральный тезис всего интервью: именно Советский Союз был первоисточником идеи международного суда над нацистскими преступниками, а не пассивным участником западной инициативы. Он подчёркивает хронологический приоритет, указывая, что вопрос неотвратимости наказания был официально поставлен в советской ноте уже в ноябре 1941 г. — то есть в самый тяжёлый период войны. Министр перечисляет последующие ноты 1942 и 1943 гг. с приложением фактов преступлений, а также Заявление советского правительства 1942 г., призвавшее все страны сотрудничать в розыске и предании суду нацистов. Риторическая цель — закрепить за Россией статус морального и юридического первопроходца, чья «роль абсолютно неоспорима». Эта тема служит фундаментом для последующего противопоставления советской принципиальности и западных колебаний, а также для актуальной проекции на современность, где Москва позиционирует себя хранителем нюрнбергского наследия.

Lavrov's central thesis is one of Soviet primacy: he frames the USSR not as one of several victorious co-organizers but as "the main driving force" that single-handedly pushed the idea of a tribunal forward. He anchors this in a precise documentary chronology — a formal Soviet note in November 1941, repeated notes in 1942 and 1943, the 1942 government declaration, the October 1943 Moscow ministerial meeting, the finalization at Yalta, and the legal codification in London in October 1945. This dating sequence is rhetorically essential: it lets Lavrov present the Tribunal as a Soviet intellectual product that the West only belatedly accepted. The diplomatic agenda is to assert that Russia's role is "absolutely indisputable" — a claim aimed squarely at contemporary Western attempts to marginalize Russia's contribution to the post-war order. The framing is historical but the target is present-day, positioning Moscow as the original guardian of international justice.

Вопрос о необходимости обеспечить неотвратимость наказания нацистских преступников впервые был официально поставлен в ноте советской стороны в ноябре 1941 г. Такие же ноты с приложением фактов кровавых, жестоких преступлений нацистов направлялись неоднократно, в том числе в 1942 г. и в 1943 г.

The question of the need to ensure the inevitability of punishment for Nazi criminals was first officially raised in a note from the Soviet side in November 1941. Similar notes, with appended facts of the bloody, brutal crimes of the Nazis, were sent repeatedly, including in 1942 and 1943.

Именно Советский Союз был главной движущей силой в вопросе инициирования дискуссий, а затем и создания трибунала.

It was precisely the Soviet Union that was the main driving force in initiating the discussions and then in the creation of the Tribunal.

Здесь наша роль абсолютно неоспорима.

Here our role is absolutely indisputable.

Лавров детально реконструирует институциональную хронологию формирования трибунала, выстраивая её как последовательность дипломатических побед советской линии. Особый акцент он делает на Московской конференции министров иностранных дел СССР, Британии и США в октябре 1943 г., символически отмечая её место проведения — Особняк МИД на Спиридоновке, что придаёт повествованию преемственность с современной российской дипломатией. По его словам, именно там была зафиксирована договорённость о налаживании сотрудничества по выявлению преступников. Далее идея «окончательно оформилась» в Ялте и была юридически закреплена в Лондоне в октябре 1945 г., где был подписан устав трибунала, «который лёг в основу всей дальнейшей деятельности». Эта тема демонстрирует фирменную лавровскую манеру — опору на конкретные даты, документы и площадки как на доказательство легитимности. Подспудный смысл: международный правопорядок рождался из коалиционной дипломатии союзников, и Россия является его законной наследницей.

Lavrov devotes significant attention to portraying the Anglo-American powers as initially "cool" toward the idea of a court. He distinguishes between the publicly stated objection — that the matter was "political" and should not be turned into "judicial ideas" — and what he implies were the deeper, less honorable motives. This is a classic Lavrov rhetorical move: contrasting the West's surface arguments with its hidden calculations. The framing casts the USSR as principled and consistent while the West is depicted as hesitant, evasive, and reluctant to commit to the rule of law. The agenda extends to the present: by emphasizing that genuine international justice had to be dragged out of a reluctant West by Soviet persistence, Lavrov implicitly contrasts that legacy with what Moscow today characterizes as Western selectivity and double standards in international law.

Поначалу наши британские и американские коллеги... воспринимали эту идею прохладно по разным причинам.

At first, our British and American colleagues... received this idea coolly for various reasons.

Но «на поверхности» выдвигался аргумент о том, что этот вопрос политический и, мол, не надо из него делать «судебные идеи».

But 'on the surface' the argument was advanced that this question was political and that, supposedly, one should not turn it into 'judicial ideas.

В итоге американцы и британцы согласились на создание судебного органа. Поначалу у них были сомнения.

In the end, the Americans and the British agreed to the creation of a judicial body. At first they had doubts.

Министр подчёркивает, что Советский Союз не ограничивался ожиданием создания международной структуры, а действовал автономно, накапливая доказательную базу. Он указывает на создание в 1942 г. Чрезвычайной государственной комиссии по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков, аккумулировавшей факты, материалы и свидетельства очевидцев. Лавров отмечает, что комиссия организовала ряд процессов, в том числе в Краснодаре и Харькове, и что накопленный опыт «активно использовался» в самом Нюрнбергском трибунале. Эта тема усиливает образ СССР как практического, а не декларативного борца за справедливость: страна не «полагалась» на чужие институты, а формировала юридическую практику самостоятельно. Риторически Лавров переносит источник нюрнбергской методологии на советскую почву, делая международный трибунал во многом производным от советского опыта судопроизводства над нацистами. Это служит укреплению национального приоритета в истории правосудия над военными преступлениями.

One of the most striking rhetorical devices in the interview is Lavrov's citation of "interesting facts" — that Roosevelt allegedly suggested it would be better to simply demonstratively shoot 50,000 German officers, and that Churchill favored killing rather than trying the Nazi leadership. Lavrov labels these "interesting observation[s]," a calculated understatement that lets the anecdote carry the polemical weight. The function is delegitimizing: it portrays the Western leaders as instinctively favoring extrajudicial mass killing, with the USSR cast as the sole champion of due process. This inversion of the usual moral hierarchy — placing Stalin's USSR as the defender of legal procedure against Anglo-American bloodthirst — serves Moscow's broader narrative that the West's professed commitment to law and human rights is historically shallow and opportunistic.

Лавров строит резкое противопоставление советской принципиальности и западных колебаний, утверждая, что британцы и американцы поначалу восприняли идею трибунала «прохладно». Он демаскирует их публичный аргумент о «политическом» характере вопроса как прикрытие. Наиболее заострённый риторический ход — приведение, как «интересных фактов», эпизодов, согласно которым Рузвельт предлагал просто показательно расстрелять 50 тыс. немецких офицеров, а Черчилль высказывался за то, чтобы их «убивать, а не судить». Этим Лавров переворачивает привычную западную нарративную иерархию: моральным гарантом законности и суда оказывается СССР, тогда как западные лидеры тяготели к внесудебной расправе. Приём типичен для современной российской дипломатической риторики, разоблачающей «двойные стандарты» Запада через исторические примеры. Подчёркнутая оговорка «это интересное наблюдение» придаёт пассажу видимость академической отстранённости при явной полемической нагрузке.

Lavrov stresses that the USSR did not passively wait for an international structure to "restore justice" but acted autonomously, establishing in 1942 the Extraordinary State Commission for the Establishment and Investigation of the Atrocities of the German-Fascist Invaders. He notes it accumulated evidence and witness testimony and organized several trials — citing Krasnodar, Kharkov and other cities — whose experience, he claims, was actively used at Nuremberg itself. This theme reinforces Soviet agency and self-reliance, presenting the USSR as both investigator and pioneer of war-crimes jurisprudence. The implicit message is that Nuremberg drew methodologically on Soviet groundwork, further cementing the claim of Soviet leadership and undercutting any narrative of the USSR as a junior partner in the process.

Это наиболее политически насыщенная тема интервью, в которой Лавров переходит от истории трибунала к историографической ревизии причин войны. Он утверждает, что за сдержанностью «англосаксов» скрывалось опасение, что судебное разбирательство «заденет» вопрос о первопричинах войны — о том, почему страны, обязанные сдерживать гитлеровскую Германию, стали с ней сотрудничать. Министр приводит англо-германское морское соглашение 1935 г., позволившее Германии в нарушение Версаля впятеро увеличить ВМС, и «Мюнхенский сговор» 1938 г. как ключевой акт «умиротворения агрессора». Логика очевидна: Запад не хотел трибунала, опасаясь собственной ответственности за попустительство нацизму. Эта линия прямо корреспондирует с современной российской позицией, возлагающей на западные державы долю вины за развязывание Второй мировой и оспаривающей монополию Запада на моральные оценки истории.

Lavrov advances a deeper, more pointed argument: that Anglo-Saxon restraint toward the tribunal reflected a fear that the proceedings might "touch upon" the question of the war's root causes — namely why the powers tasked with containing Hitler's Germany instead chose to collaborate with it after Versailles. This is the interview's sharpest historical-political thrust, redirecting culpability for the war's outbreak partly onto the Western powers. He cites the West's wish "not to go too far into history" lest these well-known facts be spoken of again. The agenda is to frame the West as having something to hide regarding its pre-war conduct — a theme Moscow regularly deploys to relativize narratives that assign the USSR responsibility (e.g. over the Molotov-Ribbentrop Pact) by counter-emphasizing Western appeasement.

Отвечая на второй вопрос, Лавров позиционирует Нюрнбергский процесс как родоначальника всего современного международного права. По его словам, постановление трибунала впервые сформулировало принципы, отменявшие право «сильного» и закреплявшие неприемлемость силовых методов и нарушения гуманитарных принципов в любых конфликтах. Министр прослеживает институциональное наследие: эти принципы «органично» отразились в многочисленных конвенциях ООН, легли в основу деятельности Комиссии международного права ООН, а Международный суд ООН «в значительной степени учитывает» нюрнбергский опыт. Тема выполняет функцию легитимации действующего миропорядка через его исторические корни — и одновременно подготавливает почву для последующей критики его эрозии. Лавров представляет Нюрнберг как универсальный нравственно-правовой стандарт, наследие которого Россия считает своим и защищает, проецируя послевоенную ответственность на нынешние международные споры.

Lavrov singles out the 1935 Anglo-German Naval Agreement as concrete evidence of Western complicity in rearming Hitler's Germany. He charges that Britain, in "gross violation" of the Versailles Treaty, unilaterally helped Germany increase its naval forces fivefold relative to the Versailles limits. The numeric specificity ("five times") is used to lend factual weight to the accusation and to depict Britain as an enabler of German militarization well before 1939. This serves the broader Russian diplomatic project of reassigning historical responsibility and demonstrating that the Western democracies materially assisted the very regime they would later prosecute — an argument designed to puncture Western moral authority on questions of aggression and treaty violation.

Лавров выделяет как «особое значение» нюрнбергского приговора установление принципа неотвратимости наказания и, в особенности, отсутствия сроков давности для преступлений против человечности, геноцида и военных преступлений. Он подчёркивает, что именно в Нюрнберге этот принцип впервые получил универсальный, международный масштаб, а затем закрепился в конвенциях ООН и принципах Комиссии международного права. Для Лаврова этот тезис не является чисто историческим: концепция неотвратимости и бессрочности наказания за тягчайшие преступления составляет правовую опору современной российской риторики о привлечении к ответственности виновных в злодеяниях. Подчёркивая универсальность принципа, министр закладывает основу для перехода к финальной, наиболее острой части ответа — констатации того, что нюрнбергские нормы сегодня подвергаются испытанию и нарушаются.

Lavrov names the 1938 Munich Agreement (Мюнхенский сговор — using the pejorative term "collusion/conspiracy" rather than the neutral "agreement") as having played a "decisive role" in what came to be called the "appeasement of the aggressor." His lexical choice is deliberate: "sgovor" connotes a sordid backroom deal rather than diplomacy. This continues the theme of Western pre-war guilt and integrates Munich into a sequenced indictment — Versailles' failure, the 1935 naval deal, then Munich. The diplomatic purpose is to establish a coherent historical narrative in which the Western powers, not the USSR, set the stage for war, thereby contesting contemporary European memory politics that he sees as unfairly burdening Russia.

Заключительная тема содержит главный актуально-политический посыл интервью. Лавров напоминает, что Нюрнбергский приговор запретил «навеки» нацистскую идеологию, партию и структуры вроде СС и СД. Однако он завершает ответ резкой оценкой, что «к огромному сожалению» эти части постановления «сейчас подвергаются существенному испытанию и часто нарушаются». Это типичный для современной российской дипломатии риторический мост, связывающий историческое наследие Нюрнберга с текущей повесткой — обвинениями в возрождении нацизма и оправданием концепции «денацификации». Не называя адресатов прямо, Лавров оставляет недосказанность, рассчитанную на узнаваемый аудиторией контекст. Тема превращает документальный исторический материал в инструмент актуальной политической легитимации: Россия выступает не просто наследником Нюрнберга, а его действующим защитником в условиях, когда, по версии Москвы, его принципы предаются забвению или прямому попранию.

Turning to the trial's legacy, Lavrov argues that the Tribunal's verdict formulated principles for the first time that became the bedrock of modern international law: the abolition of the "right of the strong," the inadmissibility of forceful methods, and the impermissibility of violating humanitarian principles in any conflict. He traces a lineage from Nuremberg into UN conventions, the work of the UN International Law Commission, and the jurisprudence of the International Court of Justice. The framing elevates Nuremberg into a quasi-constitutional moment for the international order — and, by extension, elevates the USSR's role as its progenitor. This grounds Russia's self-positioning as a custodian of the legal order born from WWII.