Lavrov Interview on Syria for ARD

Лавров с самого начала отвергает трактовку, будто отправка российских самолётов через Великобританию означает «начало конца» российской позиции в Сирии. Он поясняет, что борты доставили очередную партию гуманитарной помощи — часть регулярного российского содействия всем сирийцам, — а на обратном пути предложили добровольно вылететь в Россию тем гражданам, кто пожелал переждать тяжёлый период, преимущественно женщинам, вышедшим замуж за сирийцев. Лавров подчёркивает скромный масштаб: из нескольких тысяч зарегистрированных граждан (и куда большего числа незарегистрированных) воспользоваться самолётами решили лишь около ста человек. Смысл ответа — снять предположение, будто Россия тихо сворачивает присутствие или дистанцируется от Дамаска. Делая упор на добровольности и семейном характере отъезда, Лавров представляет Россию устойчивым гуманитарным актором, работающим в интересах всех сирийцев, а не стороной, перестраивающей свою линию по мере ослабления власти. Это задаёт тон всему интервью: Москва действует последовательно и по гуманитарным основаниям.

Lavrov opens by firmly rejecting the framing that Russian aircraft dispatched via the UK signalled "the beginning of the end" for Russia's position in Syria. He explains that the planes delivered a further consignment of humanitarian aid — part of Russia's regular assistance to all Syrians — and that on the return leg they offered a voluntary lift home to Russian citizens, chiefly women married to Syrian nationals who wished to sit out a difficult period. He stresses the modest scale: of several thousand registered citizens (and many more unregistered), only around 100 chose to travel. The point is to deny that Russia is quietly pulling out or hedging on Damascus. By emphasising voluntariness and the family character of those leaving, Lavrov presents Russia as a steady humanitarian actor serving all Syrians rather than a party repositioning itself as the government weakens.

Мы регулярно поставляем гуманитарную помощь всем сирийцам.

We regularly supply humanitarian aid to all Syrians.

И около 100 из них решили воспользоваться этими самолётами, чтобы поехать в Россию и провести время со своими родственниками.

And about 100 of them decided to use these planes to go to Russia and spend time with their relatives.

Это не эвакуация в каком-либо смысле этого слова.

This is not an evacuation in any sense of the word.

Отвечая на вопрос, почему Россия заблокировала ряд резолюций, Лавров переосмысляет вето не как обструкцию, а как акт ответственности перед Уставом ООН. Он приводит исторический аргумент: отцы-основатели сознательно отказались от принципа Лиги Наций «одна страна — один голос», парализовавшего ту организацию, и по настоянию американцев в 1943–1945 годах наделили ключевые державы особыми правами, чтобы ни одно решение не могло быть навязано вопреки воле великой державы. На этом основании Россия и Китай не допустили резолюций, несущих угрозы санкций и «очень реальный риск» внешнего вмешательства. Риторический ход состоит в том, чтобы укоренить российскую позицию в самой конструкции Устава: Москва выступает хранителем изначальной логики организации, а её оппоненты — теми, кто эту логику готов переступить. Вето, таким образом, предстаёт исполнением долга, а не привилегией.

Asked why Russia has blocked a series of resolutions, Lavrov reframes the veto as an act of responsibility toward the UN Charter rather than obstruction. He gives the historical rationale: the founding fathers deliberately rejected the League of Nations' "one country, one vote" principle, which had paralysed that body, and — at American insistence in 1943–1945 — vested key powers with special rights so that no decision could be imposed against a great power's will. On this basis Russia and China blocked resolutions carrying threats of sanctions and a "very real risk" of external intervention. The rhetorical move is to root Russia's stance in the Charter's own design, casting Moscow as the guardian of the organisation's founding logic and its opponents as those who would override it.

Вето — это не привилегия, вето — это не каприз, вето — это неотъемлемое право постоянных членов в соответствии с Уставом Организации Объединённых Наций.

The veto is not a privilege, the veto is not a caprice — the veto is an inalienable right of the permanent members under the UN Charter.

Поэтому мы выполнили свою обязанность не допустить принятия Советом Безопасности резолюций, которые содержали угрозы санкций и очень реальный риск внешнего вмешательства.

So we fulfilled our duty to prevent the Security Council from adopting resolutions that contained threats of sanctions and a very real risk of external intervention.

Лавров позиционирует Женевское коммюнике июня 2012 года — развивающее заявление председателя СБ от августа 2011 года, резолюции 2042 и 2043 и план «Шесть пунктов» Кофи Аннана — как согласованную, консенсусную рамку разрешения кризиса. Её ключевые принципы: сирийцы сами должны разрешить кризис; насилие во всех формах должно быть прекращено всеми сторонами; международное сообщество обязано поощрять всеобъемлющий сирийский диалог; и не должно оставаться никакой лазейки для внешнего вмешательства. Он рассказывает, что документ был заморожен «не по нашей вине» в тот самый момент, когда дело дошло до практической реализации, поскольку подписанты добавили требование, чтобы Асад ушёл первым, — условие, которого, настаивает Лавров, в женевском консенсусе нет. Такая подача представляет Россию как сторону, последовательно верную тому, под чем все подписались, тогда как остальные отступают от собственных обязательств.

Lavrov positions the June 2012 Geneva Communiqué — building on the presidential statement of August 2011, resolutions 2042 and 2043, and the Annan six-point plan — as the agreed, consensus framework for resolving the crisis. Its core principles: Syrians themselves must resolve the crisis; violence by all sides must stop; the international community must encourage inclusive dialogue; and no opening for external intervention. He recounts that the document was frozen "not through our fault" the moment implementation began, because signatories added the demand that Assad must go first — a condition, he insists, that appears nowhere in the Geneva consensus. The framing casts Russia as the consistent party faithful to what everyone signed, while others retreat from their own commitments.

Сирийцы сами должны разрешить кризис; насилие во всех его формах должно быть прекращено всеми сторонами.

The Syrians themselves must resolve the crisis; violence in all its forms must be stopped by all sides.

Не по нашей вине этот документ был заморожен с тех пор.

Not through our fault has this document been frozen ever since.

Это не является частью Женевского консенсуса, и не потому, что мы защищаем активы от его народа, совсем нет.

This is not part of the Geneva consensus — and not because we are shielding him from his people, not at all.

Лавров отвергает утверждение, будто Россия защищает лично Асада. Он прямо говорит: личности Москву не волнуют, её волнует судьба сирийского народа и Сирии как единого суверенного, многоконфессионального и многоэтнического государства, где различные религии и этнические группы жили в мире и относительном процветании. Он признаёт реальные политические проблемы, толкнувшие оппозицию к протестам, и допускает, что власти совершили немало ошибок и слишком долго не реагировали на законные требования, — но отмечает, что затем протесты переросли в насилие с обеих сторон, породив «порочный круг» нарастающей милитаризации, где оппозиция черпает поддержку извне. Такой уравновешенный диагноз поднимает Россию над схваткой: она предстаёт защитником сирийской государственности, а не сторонником правительства. Ответственность за эскалацию Лавров распределяет, но каркас, который он оберегает, — само существование единого сирийского государства.

Lavrov rejects the idea that Russia is defending Assad personally. He states plainly that individuals do not concern Moscow; what concerns it is the fate of the Syrian people and of Syria as a single, sovereign, multi-confessional, multi-ethnic state where diverse religions and ethnic groups have lived in peace and relative prosperity. He acknowledges the genuine political grievances that drove the opposition to protest and concedes that the authorities made many mistakes and were too slow to respond to legitimate demands — but notes the protests then turned violent on both sides, feeding a "vicious circle" of escalating militarisation with the opposition drawing outside support. This even-handed diagnosis serves to lift Russia above the fray as a defender of Syrian statehood rather than a partisan of the government.

Честно говоря, нас не волнуют личности. Нас волнует судьба сирийского народа.

Frankly, we are not concerned with personalities. We are concerned with the fate of the Syrian people.

Власти допустили много ошибок, они слишком долго не реагировали на законные просьбы оппозиции.

The authorities made many mistakes; they were too slow to respond to the legitimate requests of the opposition.

Так что это порочный круг.

So this is a vicious circle.

Это центральный нравственный аргумент интервью. Лавров формулирует выбор предельно жёстко: либо приоритет — спасение жизней, что требует отбросить все предварительные условия, усадить за стол все стороны и временно вынести за скобки вопрос об ответственности, либо приоритет — «геополитическая цель» смещения Асада, цена которой измеряется всё новыми жизнями мирных жителей. Он передаёт публичное заявление самого Асада, что тот не уступит и умрёт в Сирии, и доказывает: те, кто настаивает на уходе президента как условии любого диалога, обязаны принять ответственность за продолжающееся кровопролитие, потому что Асад «не будет слушать ни нас, ни китайцев, ни иранцев, никого». Тем самым выбор в пользу условий приравнивается к выбору в пользу продолжения войны.

This is the interview's central moral argument. Lavrov frames the choice starkly: either the priority is saving lives — which requires dropping all preconditions, bringing every side to the table, and temporarily setting aside the question of responsibility — or the priority is the "geopolitical goal" of removing Assad, whose price is measured in ever more civilian lives. He reports Assad's own public declaration that he will not yield and will die in Syria, and argues that those who insist on his departure as a precondition for any dialogue must accept responsibility for the continuing bloodshed, because Assad "will not listen to us, the Chinese, the Iranians, or anyone."

Он сказал: «Я сириец, я родился здесь, я защищаю свой народ, и я умру в Сирии».

He said: 'I am a Syrian, I was born here, I defend my people, and I will die in Syria.

Цена этой геополитической цели — смещения Асада — это всё больше и больше жизней мирных жителей в Сирии.

The price of this geopolitical goal — the removal of Assad — is more and more lives of Syrian civilians.

Либо мы хотим спасти жизни… либо, если нам наплевать на жизни… тогда, конечно, никто не сможет нам помочь.

Either we want to save lives… or, if we do not care about lives… then, of course, no one can help us.

Вспоминая собственный февральский визит в Дамаск, Лавров даёт откровенную оценку: Асад не вполне вписывался в масштаб происходящего и был склонен считать, что история на его стороне. На призывы ускорить реформы он отвечал, что это входит в его план и график, — но объявил меры лишь месяцы спустя, когда февраль уже был «поздним месяцем для реформ». Лавров полагает, что если бы реформы пришли летом 2011 года, всё могло сложиться иначе. При этом он засчитывает содержание как движение в правильном направлении: новая конституция, впервые за десятилетия допустившая многопартийную систему, законы о СМИ и местном самоуправлении, референдум и выборы, давшие правительство из правящей и оппозиционных партий, — «но немного поздно». Оценка сочетает критику темпа с признанием реальности реформ.

Recalling his own February visit to Damascus, Lavrov offers a candid assessment: Assad did not quite grasp the scale of events and was inclined to think history was on his side. He responded to calls for accelerated reform by promising it was in his plan and timetable — but announced the measures only months later, when February was already "a late month for reforms." Lavrov judges that had reforms come in summer 2011, matters might have gone differently. He nonetheless credits the substance as moving in the right direction: a new constitution permitting a multi-party system for the first time in decades, media and local-government laws, a referendum and elections producing a government of the ruling and opposition parties — "but a little late."

Он был немного больше склонен считать, что история на его стороне.

He was somewhat more inclined to believe that history was on his side.

Если бы реформы были объявлены летом 2011 года, всё могло бы пойти по-другому.

Had the reforms been announced in the summer of 2011, everything might have gone differently.

Впервые за многие десятилетия была создана многопартийная система.

For the first time in many decades a multi-party system was created.

Лавров описывает январскую инициативу Асада, пригласившего патриотическую, выступающую против внешнего вмешательства оппозицию к национальному диалогу — дальнейшая законодательная реформа, подготовка новых выборов и дорожная карта для новой Сирии, — которую оппозиция отвергла. Он называет отказ ошибкой. Допуская, что план несовершенен и что можно было бы предложить улучшения, он подчёркивает: это предложение действующего президента о диалоге и национальном примирении, направленное на спасение страны от разрушения и распада на части. Аргумент встраивается в более широкую линию Лаврова: правительство выдвигает конкретные предложения с признаваемыми изъянами, тогда как оппозиция отбрасывает их, не предлагая никакой альтернативы. Именно контраст между содержательным предложением и голым отказом делает, по Лаврову, отказ ошибкой.

Lavrov describes Assad's January initiative inviting the patriotic, anti-interventionist opposition to a national dialogue — further legislative reform, preparation for new elections, and a roadmap for a new Syria — which the opposition rejected. He calls the rejection a mistake. While allowing that the plan is imperfect and that improvements could be proposed, he stresses it is the sitting president's offer of dialogue and national reconciliation, aimed at saving the country from destruction and fragmentation. The argument builds his broader case: the government has put forward concrete proposals with acknowledged flaws, whereas the opposition dismisses them without offering any alternative.

Этот план был отвергнут оппозицией. И я думаю, что это ошибка.

This plan was rejected by the opposition. And I think that is a mistake.

Спасение страны от полного уничтожения, спасение страны от распада на части.

Saving the country from complete destruction, saving the country from breaking apart.

Сквозная линия: за почти два года оппозиция так и не представила никакой конструктивной политической платформы. Лавров доказывает, что единственное, объединяющее её разрозненные группы, — это свержение режима; цель, по его словам, понятная, поскольку они устали от режима, но недостаточная. Он готов «бросить им вызов» напрямую: вы ненавидите режим — хорошо, но где ваша программа для страны и народа, ваше видение того, как вы придёте к новой Сирии? Их неспособность ответить, в его изложении, и есть коренное препятствие любому урегулированию, потому что диалог требует партнёра с политическим видением, а не с одной лишь негативной повесткой. Отсутствие платформы Лавров превращает в главный диагноз тупика.

A recurring thread: over almost two years the opposition has failed to present any constructive political platform. Lavrov argues the only thing uniting its disparate groups is the overthrow of the regime — an aim he says is understandable, since they are tired of it, but insufficient. He would "challenge" them directly: you hate the regime, fine, but where is your programme for your country and your people, your vision of how you reach a new Syria? Their inability to answer, in his telling, is the core obstacle to any settlement, because dialogue requires a partner with a political vision, not merely a negative agenda.

Единственное, что объединяет оппозицию, — это свержение режима.

The only thing that unites the opposition is the overthrow of the regime.

У вас должна быть какая-то программа для вашей страны, не для режима, для вашего народа.

You must have some programme for your country — not for the regime, but for your people.

И до сих пор за два года они не смогли её представить.

And to this day, in two years, they have been unable to present it.

Лавров особо выделяет Национальную коалицию, сформированную в Дохе с участием ряда западных государств, стран Персидского залива и Турции, в учредительном заявлении которой главной целью названы свержение режима и демонтаж его структур — без всякого диалога. Это, по его словам, абсолютно противоречит Женеве, где все согласились на переходный период при сохранении государственных структур нетронутыми, чтобы не повторять иракскую катастрофу, когда вся государственная система была разрушена американскими оккупационными силами. Он рассказывает, как допытывался у американского коллеги, почему Вашингтон приветствует коалицию, платформа которой перечёркивает Женеву, и получил ответ, что сначала важно было объединить оппозицию, а повлиять на неё удастся «позже» — влияние, которое, замечает Лавров, так и не материализовалось. Иракский урок здесь служит предостережением о цене разрушения институтов.

Lavrov singles out the National Coalition formed in Doha — with the participation of some Western states, Gulf countries and Turkey — whose founding declaration named the overthrow of the regime and dismantling of its structures as the main goal, with no dialogue. This, he says, is absolutely contrary to Geneva, where all agreed on a transitional period while keeping state structures intact to avoid repeating the Iraqi catastrophe, where the entire state system was destroyed by American occupation forces. He recounts pressing his American counterpart on why Washington welcomed a coalition whose platform negates Geneva, receiving the answer that unifying the opposition came first and influence "later" — influence, he notes, that never materialised.

Главная цель этой коалиции — свержение режима и демонтаж его структуры, что абсолютно противоречит Женевской коммюнике.

The main goal of this coalition is the overthrow of the regime and the dismantling of its structure, which absolutely contradicts the Geneva Communiqué.

Структуры страны должны оставаться нетронутыми, чтобы не повторять ошибок, допущенных, например, в Ираке.

The country's structures must remain intact, so as not to repeat the mistakes made, for example, in Iraq.

Для нас было крайне важно объединить их позиции… мы сможем повлиять на них позже.

For us it was crucial to unify their positions… we will be able to influence them later.

Отвечая на давление относительно геополитических ставок и множества игроков в Сирии, Лавров настаивает, что российская позиция не основана ни на каких геополитических соображениях и не связана со сколько-нибудь значительными эгоистичными интересами — экономическими, военными или иными. Когда собеседник намекает на военно-морской объект, он парирует, что даже используемая терминология может быть изменена. Обвинение он оборачивает вовне: геополитическое измерение вводят как раз те, кто требует смены режима, движимые — вольно или невольно — концепцией «Большого Ближнего Востока и Северной Африки». Такая рамка позволяет России представить себя стороной принципиальной и бескорыстной, противопоставленной партнёрам, которых Лавров изображает исполнителями стратегического проекта. Отсутствие корысти становится доказательством чистоты российской линии.

Pressed on the geopolitical stakes and the many players in Syria, Lavrov insists Russia's stance rests on no geopolitical calculation and no significant selfish interests — economic, military or otherwise. When the interviewer alludes to the naval facility, he deflects that even terminology is negotiable. He turns the charge outward: it is those demanding regime change who inject the geopolitical dimension, driven — willingly or not — by the "Greater Middle East and North Africa" concept. The framing lets Russia present itself as principled and disinterested, contrasting its position with partners it depicts as pursuing a strategic project.

У нас нет каких-либо значительных личных интересов, эгоистичных, экономических, военных или других в сирийской ситуации.

We have no significant selfish interests — economic, military or other — in the Syrian situation.

Геополитический контекст вводится не нами, а людьми, которые говорят, что режим должен быть сменён.

The geopolitical context is introduced not by us, but by those who say the regime must be changed.

Лавров возводит кризис к концепции «Большого Ближнего Востока и Северной Африки», введённой Джорджем Бушем-младшим, который объявил демократизацию Ближнего Востока главной целью. Он предлагает зрителям самим оценить результаты: нерешённые проблемы в Афганистане и Ираке, тревожная ситуация в Египте, продолжающиеся потрясения в Ливии. Ливийский случай он разворачивает как предостережение: бойцы антикаддафиевской коалиции, неспособные жить в мире, теперь воюют в Мали оружием, поставленным западными державами и государствами региона. Он описывает «штурмовую» цепь — Тунис, Египет, Ливия, Йемен, Мали, теперь Сирия, — где «история наносит ответный удар», а спираль насилия становится по-настоящему опасной. Через эту генеалогию Лавров связывает сирийский кризис не с внутренней динамикой, а с внешним проектом переустройства региона.

Lavrov traces the crisis to the "Greater Middle East and North Africa" concept introduced by George W. Bush, who declared democratisation of the Middle East a chief goal. He invites viewers to judge its results: unresolved problems in Afghanistan and Iraq, an alarming situation in Egypt, and continuing turmoil in Libya. He develops the Libyan case as a cautionary tale — fighters from the anti-Gaddafi coalition, unable to live in peace, now wage war in Mali with weapons supplied by Western powers and regional states. He describes an "assault-like" chain — Tunisia, Egypt, Libya, Yemen, Mali, now Syria — where "history strikes back" and the spiral of violence grows genuinely dangerous.

Так что, знаете, история наносит ответный удар, и эта спираль насилия действительно очень опасна.

So, you know, history strikes back, and this spiral of violence is truly very dangerous.

Многие из них сейчас воюют в Мали и используют оружие… которое им поставляли западные державы… во время борьбы с Каддафи.

Many of them are now fighting in Mali using weapons… supplied to them by Western powers… during the campaign against Gaddafi.

Лавров доказывает, что контрпродуктивно настаивать на том, будто должна преобладать только западная демократия. В Афганистане, Ираке, Иране и Египте — обществах с многовековыми традициями и древними цивилизациями — навязывание понятных Западу, но чуждых им принципов «саморазрушительно». Он подтверждает, что свободные выборы и рыночная экономика — основополагающие факторы успеха любой нации и что всё больше стран приходят к этому выводу, но отличает универсальные принципы от их насильственной, культурно-специфической упаковки. Израилю и Ирану он признаёт собственные демократические традиции — Израиль безусловно демократичен, у Ирана есть избирательные фильтры, но, будучи пройдены, они дают настоящую борьбу, — и критикует двойные стандарты ОБСЕ, применяющей более строгие критерии к постсоветским государствам, чем к старым демократиям. Различие принципа и его навязываемой формы становится опорой аргумента.

Lavrov argues it is counterproductive to insist that only Western democracy must prevail. In Afghanistan, Iraq, Iran and Egypt — societies with centuries-old traditions and ancient civilisations — imposing principles intelligible to the West but alien to them is "self-destructive." He affirms that free elections and a market economy are fundamental to any nation's success and that more countries are reaching this conclusion, but distinguishes universal principles from their forced, culturally specific packaging. He grants Israel and Iran their own democratic traditions — Israel unquestionably democratic, Iran with electoral filters that, once passed, yield genuine contests — and criticises the double standards of the OSCE, which applies stricter criteria to former Soviet states than to old democracies.

Навязывать странам с долгой историей и очень древними цивилизациями принципы, понятные Западу, но совершенно чуждые им… действительно саморазрушительно.

To impose on countries with long histories and very ancient civilisations principles intelligible to the West but wholly alien to them… is genuinely self-destructive.

OSCE обычно применяет разные критерии к странам бывшего Советского Союза и к старым демократиям, что является двойным стандартом.

The OSCE usually applies different criteria to the former Soviet states and to the old democracies, which is a double standard.

Объясняя миссию Аннана, Лавров рассказывает, что генеральные секретари ООН и Лиги арабских государств предложили ему пост совместного спецпосланника, Совет Безопасности приветствовал назначение, а Россия его решительно поддержала. Он выстраивает предысторию: инициатива Лиги арабских государств в ноябре 2011 года — поддержанная Россией — о прекращении боевых действий правительством и оппозицией, а также миссия наблюдателей Лиги, чей первый доклад Совету Безопасности был уравновешенным и говорил о нарушениях режима прекращения огня с обеих сторон. Именно эта сбалансированность, намекает Лавров, не устроила сторонников смены режима: миссия была прервана не самой Лигой, а решением членов Совета сотрудничества стран Персидского залива, а доклад отозвали прежде, чем Совет успел его рассмотреть. Объективность здесь оказывается неудобной для сторонников вмешательства.

Explaining Annan's mission, Lavrov recounts that the UN and Arab League Secretaries-General offered him the joint special envoy post, the Security Council welcomed it, and Russia strongly supported it. He sets the stage with the Arab League's November 2011 initiative — which Russia backed — to halt fighting by government and opposition, and the League's observer mission, whose first report to the Security Council was even-handed, citing ceasefire violations by both sides. That balance, he suggests, displeased those seeking regime change: the mission was cut short not by the Arab League itself but by decision of Gulf Cooperation Council members, and the report was withdrawn before the Council could consider it.

В докладе говорилось о нарушениях с обеих сторон.

The report spoke of violations by both sides.

Миссия была прервана решением не Лиги арабских государств, а членов Совета сотрудничества стран Персидского залива.

The mission was interrupted by a decision not of the Arab League, but of the members of the Gulf Cooperation Council.

Лавров распространяет ту же закономерность на наблюдателей ООН, развёрнутых по плану «Шесть пунктов». Они объективно докладывали о нарушениях как правительства, так и оппозиции, включая нарушения международного гуманитарного права, работая в крайне сложных условиях, под непрерывным давлением и даже вооружёнными провокациями. Он передаёт, что главные наблюдатели, с которыми он встречался в Женеве около заседания рабочей группы 30 июня 2012 года, приватно признали, что проблем со стороны оппозиции у них было куда больше, чем со стороны правительства. Его тезис: две последовательные миссии, двигавшиеся к объективной картине, были вынуждены отступить, — а это доказывает, что есть игроки, которым международный мониторинг не нужен именно потому, что такое присутствие стабилизирует ситуацию, и которые, напротив, стремятся её дестабилизировать и спровоцировать внешнее вмешательство.

Lavrov extends the pattern to the UN observers deployed under Annan's six-point plan. They reported objectively on violations by both government and opposition, including breaches of international humanitarian law, working in very difficult conditions under continuous pressure and even armed provocations. He relays that the chief observers, whom he met in Geneva around the 30 June 2012 working-group meeting, privately admitted they had far more trouble from the opposition than from the government. His thesis: two successive missions moving toward an objective picture were both forced to retreat, proving there are actors who do not want international monitoring precisely because such presence is a stabilising factor — and who instead seek to destabilise and provoke external intervention.

Они признали, что у них было гораздо больше проблем со стороны оппозиции, чем со стороны правительства.

They admitted they had far more problems from the opposition than from the government.

Эти люди хотят дестабилизировать ситуацию и спровоцировать внешнее вмешательство.

These people want to destabilise the situation and provoke external intervention.

Лавров даёт развёрнутое изложение событий в Хуле, представляя их — на основе данных независимых наблюдателей — как провокацию, призванную возложить вину на режим. Он утверждает, что погибшими были члены нескольких суннитских семей, лояльных правительству, и что попытки мгновенно подать это на телевидении и в интернете как убийство суннитов алавитами не соответствовали действительности; следователи обнаружили на руках убитых ленты сирийского флага. Он связывает это с терактом в Университете Алеппо, где погибли 82 человека и почти 200 получили ранения и где ответственность режима подавалась намёком даже на таком уважаемом канале, как CNN, прежде чем версию тихо оставили. Через сопоставление двух эпизодов Лавров выстраивает образ систематического приписывания насилия властям.

Lavrov gives a detailed account of the Houla massacre, presenting it — on the basis of independent observers — as a provocation designed to pin blame on the regime. He states the victims were members of several Sunni families loyal to the government, and that attempts to depict it instantly on television and the internet as an Alawite killing of Sunnis did not correspond to reality; investigators found strips of the Syrian flag on the arms of the dead. He links this to the Aleppo University attack, which killed 82 people and wounded nearly 200, where the regime's responsibility was insinuated even on a respected channel like CNN before the version was quietly abandoned.

Погибло множество членов нескольких суннитских семей, но суннитов, лояльных режиму.

Many members of several Sunni families were killed — but Sunnis loyal to the regime.

Как и недавние террористические атаки на университет Алеппо, где погибли 82 человека и почти 200 получили ранения.

As with the recent terrorist attacks on Aleppo University, where 82 people were killed and nearly 200 wounded.

Развивая линию Хулы, Лавров разворачивает тему «психологической войны». Он хвалит профессионализм большинства журналистов — многие из них его друзья, — но предупреждает, что некоторые, вольно или невольно, играют на руку тем, кто хочет спровоцировать события или ввести общественное мнение в заблуждение. Он приводит кадры, выданные за убийство мирных жителей режимом, которым, по данным независимых наблюдателей, оказалось около восьми лет и которые относились к иракской войне. Он опирается и на собственный российский опыт августа 2008 года, когда, по его словам, Саакашвили напал на собственный народ, а западные каналы показывали танки, входящие в грузинские города, как «российские войска», хотя экспертный анализ выявил грузинские силы. Вывод: те, кто видит в «Арабской весне» геополитический шанс, время от времени прибегают к таким «грязным уловкам».

Building on Houla, Lavrov develops a theme of "psychological war." He praises the professionalism of most journalists — many are his friends — but warns that some, willingly or not, play into the hands of those wishing to provoke events or mislead public opinion. He cites footage passed off as the regime killing civilians that independent observers found was roughly eight years old, from the Iraq war. He draws on Russia's own experience in August 2008, when, he says, Saakashvili attacked his own people and Western channels showed tanks entering Georgian towns as "Russian troops," whereas expert analysis showed these were Georgian forces. The message: those who see the Arab Spring as a geopolitical chance periodically resort to such "dirty tricks."

★ Eight years Позже независимые наблюдатели выяснили, что этим кадрам около 8 лет, и они относятся к иракской войне.

Later independent observers found that this footage was about 8 years old and belonged to the Iraq war.

Мы находимся в состоянии психологической войны.

We are in a state of psychological war.

Те, кто видит в этих событиях… свой геополитический шанс, время от времени прибегают к этим грязным уловкам.

Those who see in these events… their geopolitical chance resort from time to time to these dirty tricks.

Лавров обращается ещё дальше — к январю–февралю 1999 года и косовской деревне Рачак, где посол США Уильям Уокер, не доложив в штаб-квартиру миссии УВКБ ООН и не имея на то полномочий, собрал журналистов и объявил геноцидом действия сербов против косовских албанцев. Европейские столицы назвали это последней каплей, оправдавшей бомбардировки Сербии. Финские эксперты-криминалисты, нанятые ЕС, позже установили, что резни мирных жителей не было: мужчины погибли не с близкого расстояния, характер ран напоминал боевые, а повреждения не совпадали с одеждой — то есть убитых в бою переодели из военной формы в гражданскую. Он рассказывает о собственных попытках, работая тогда в Нью-Йорке, получить доклад через Совет Безопасности, ЕС, трибунал по бывшей Югославии и прокурора Карлу дель Понте — везде отказ. Параллель ставит Сирию в задокументированный ряд сфабрикованных поводов, «изменивших карту Балкан».

Lavrov reaches further back to January–February 1999 and the Kosovo village of Račak, where US envoy William Walker, without reporting to UNHCR headquarters or the authority to do so, gathered journalists and declared a genocide by Serbs against Kosovar Albanians. European capitals called it the last straw justifying the bombing of Serbia. Finnish forensic experts commissioned by the EU later found this was not a massacre of civilians: the men had died not at close range, their wounds resembled combat injuries, and the damage did not match their clothing — suggesting they were changed from military into civilian dress after being killed in fighting. He recounts his own efforts, then serving in New York, to obtain the report through the Security Council, the EU, the ICTY and prosecutor Carla del Ponte — all refused. The parallel casts Syria as the latest in a documented series of manufactured pretexts that "changed the map of the Balkans."

Он собрал журналистов и заявил, что это акт геноцида, совершённый сербами против косовских албанцев.

He gathered the journalists and declared it an act of genocide committed by the Serbs against the Kosovar Albanians.

Инцидент в Рачаке стал катализатором войны против Сербии без разрешения Совета Безопасности.

The Račak incident became the catalyst for the war against Serbia without the authorisation of the Security Council.

Это была явная провокация. Но это привело к развитию событий, которые изменили карту Балкан.

It was a clear provocation. But it led to developments that changed the map of the Balkans.

Лавров сообщает, что Лахдар Брахими вернулся из Дамаска без оптимизма: режим проявляет гибкость и не говорит «нет», но по сути не говорит «да», передавая, что сначала должны быть выполнены обещания перед оппозицией, поскольку сама оппозиция отвергает идею диалога. Брахими предложил трёхсторонний формат — россияне, американцы и он сам, — впервые встретившись с Хиллари Клинтон в Дублине, чтобы найти путь реализации Женевы. Лавров настаивает, что женевский документ однозначен — прекратить насилие, назначить переговорщиков, согласовать переходный орган управления с полной исполнительной властью — и не нуждается в толковании; те, кто говорит об интерпретации, лишь заново вводят требование ухода Асада. Он подозревает, что некоторые видят в формате средство изменить российскую позицию, а не реализовать договорённость. Судьбу Асада, повторяет он, должен решать сам сирийский народ.

Lavrov reports that Lakhdar Brahimi returned from Damascus without optimism: the regime shows flexibility and does not say "no," but in essence does not say "yes," conveying that promises to the opposition must first be met, since the opposition rejects the very idea of dialogue. Brahimi proposed a trilateral format — Russians, Americans and himself — first meeting Hillary Clinton in Dublin, to find a way to implement Geneva. Lavrov insists the Geneva document is unambiguous — stop the violence, appoint negotiators, agree a transitional governing body with full executive power — and needs no interpretation; those who claim it does merely reintroduce the demand that Assad go. He suspects some see the format as a means to change Russia's position rather than to implement the agreement.

Режим проявляет гибкость, и режим не говорит «нет», но, по сути, не говорит «да».

The regime shows flexibility and does not say 'no,' but in essence does not say 'yes.

Судьба Асада должна быть в руках сирийского народа… не наш способ участвовать в смене режима.

Assad's fate must be in the hands of the Syrian people… it is not our way to take part in regime change.

О том, можно ли контролировать оппозицию, Лавров вновь отмечает, что она не выработала политической платформы и что её единственный объединяющий фактор — смещение Асада, хрупкий зонтик над западными государствами, странами Залива, Турцией и другими. Он указывает на жёсткую группировку «Джабхат [ан-Нусра]», признанную террористической в США, чью квалификацию сирийская оппозиционная коалиция тут же отвергла, — свидетельство, по его словам, того, насколько «эклектичной» вынуждена быть коалиция, чтобы держаться вместе. Он доказывает, что ключевой первый шаг — основополагающее соглашение о принципах, гарантирующих каждой этнической и религиозной группе безопасность и достойное место в новой Сирии; лишь когда такие гарантии будут озвучены и одобрены всеми крупными игроками, можно практически начать обсуждать персоналии и структуры. Сохранение плюрализма Сирии здесь важнее вопроса о лицах.

On whether the opposition can be controlled, Lavrov again notes it has produced no political platform and that its only unifying factor is removing Assad — a fragile umbrella spanning Western states, the Gulf, Turkey and others. He points to the hardline group "Jabhat [al-Nusra]," designated a terrorist organisation by the United States, whose designation the Syrian opposition coalition immediately rejected — evidence, he says, of how "eclectic" the coalition must be to hold together. He argues the key first step is a foundational agreement on principles guaranteeing every ethnic and religious group security and a dignified place in a new Syria; only once such guarantees are voiced and approved by all major players can discussion of personalities and structures practically begin.

Ради сохранения единства им приходится быть очень эклектичными в выборе тех, кого они объединяют под одним зонтиком.

For the sake of preserving unity they have to be very eclectic in choosing whom they gather under one umbrella.

Оппозиция должна показать, что она действительно заинтересована в сохранении плюрализма Сирии в этническом и религиозном отношении.

The opposition must show that it is genuinely interested in preserving Syria's ethnic and religious pluralism.

Столкнувшись с картиной надвигающегося противостояния великих держав — указ Обамы о поддержке оппозиции, поддержка со стороны Турции, Саудовской Аравии и Катара, обвинения в адрес России и Ирана, — Лавров проводит резкую асимметрию. Россия не направляет советников; у неё нет военного персонала внутри Сирии, кроме нескольких десятков человек в Тартусе, который, настаивает он, не база, а скромный пункт материально-технического обеспечения для обслуживания кораблей. Напротив, западные и региональные спецподразделения открыто действуют с оппозицией в «так называемых освобождённых районах». По оружию Россия лишь завершает подписанные и оплаченные контракты на системы ПВО, предназначенные для защиты Сирии от внешней агрессии, — оружие, неприменимое в гражданской войне, — тогда как оружие, поступающее оппозиции, оказывается, как в Мали, в руках экстремистов, повторяя ливийскую модель.

Confronted with the picture of a looming great-power confrontation — Obama's directive to support the opposition, Turkish, Saudi and Qatari backing, and accusations against Russia and Iran — Lavrov draws a sharp asymmetry. Russia sends no advisers; it has no military personnel inside Syria except a few dozen at Tartus, which he insists is not a base but a modest logistics point for servicing ships. By contrast, Western and regional special forces operate openly with the opposition in "so-called liberated areas." On arms, Russia only completes signed and paid-for contracts for air-defence systems meant to protect Syria from external aggression — weapons that cannot be used in a civil war — whereas arms flowing to the opposition end up, as in Mali, in extremist hands, repeating the Libyan pattern.

У нас нет никакого военного персонала внутри Сирии, за исключением нескольких десятков человек в Тартусе, где находится российская военно-морская база.

We have no military personnel inside Syria except a few dozen people in Tartus, where the Russian naval facility is located.

Военная техника, которую мы отправляем в Сирию, предназначена для защиты Сирии от внешней агрессии… не могут быть использованы в гражданской войне.

The military hardware we send to Syria is intended to protect Syria from external aggression… it cannot be used in a civil war.

В Мали экстремисты воюют с оружием, которое им было предоставлено, когда они воевали против Каддафи в Ливии.

In Mali extremists are fighting with the weapons given to them when they fought against Gaddafi in Libya.

Лавров завершает более широким призывом. Он подозревает, что те, кто на Западе принимает внешнеполитические решения, понимают реальные опасности гораздо лучше, чем говорят публично, тогда как на поверхности остаётся неизменным послание «Асад должен уйти». Он призывает отбросить организационные ярлыки — европейцы, Россия и Соединённые Штаты суть «три ветви одной цивилизации» — и провести честный анализ, отбросив геополитические амбиции в пользу судьбы региона и его народов. Он возвращается к христианским общинам, веками жившим здесь в мире, чей мир «подрывается на наших глазах». Тема представляет Россию как сторону, стремящуюся к подлинному стратегическому партнёрству с ЕС и НАТО вокруг конструктивного, основанного на диалоге подхода. Гражданственный призыв здесь вытесняет логику блоков.

Lavrov closes on a wider appeal. He suspects Western foreign-policy decision-makers understand the real dangers far better than they say publicly, while the surface message stays fixed on "Assad must go." He calls for setting aside organisational labels — Europeans, Russia and the United States are "three branches of one civilisation" — and for an honest analysis that discards geopolitical ambition in favour of the region's fate and its peoples. He returns to the Christian communities that have lived there in peace for centuries, whose world "is being undermined before our eyes." The theme frames Russia as seeking genuine strategic partnership with the EU and NATO around a constructive, dialogue-based approach.

Кстати, мы три ветви одной цивилизации.

By the way, we are three branches of one civilisation.

Отбросьте геополитические амбиции и подумайте о судьбе этого региона, о судьбе живущих там людей.

Set aside geopolitical ambitions and think about the fate of this region, about the fate of the people living there.

Христиан, которые веками жили в этом регионе в мире друг с другом. И этот мир подрывается на наших глазах.

Christians, who for centuries lived in this region in peace with one another. And this peace is being undermined before our eyes.

В коротком заключительном обмене Лавров рассказывает, что Кофи Аннан позвонил перед своей отставкой и сообщил, что его мандат истекает в конце августа и что он попросит Генерального секретаря найти ему замену. Ответ Лаврова был в том, чтобы оставить решение целиком за самим Аннаном — краткая кода, подчёркивающая его образ России как поддерживающего, но не вмешивающегося партнёра международных посредников. Этот эпизод замыкает интервью на ноте невмешательства: даже в кадровом вопросе Москва не навязывает своей воли.

In a brief closing exchange, Lavrov recounts Kofi Annan phoning before his resignation to say his mandate would expire at the end of August and that he would ask the Secretary-General to find a replacement. Lavrov's response was to leave the decision entirely to Annan himself — a short coda underscoring his portrayal of Russia as a supportive but non-interfering partner to the international mediators.

Он сказал, что его мандат истекает в конце августа… и что он попросит Генерального секретаря найти ему замену.

He said his mandate was expiring at the end of August… and that he would ask the Secretary-General to find him a replacement.

Я сказал: «Кофи, это ваше решение».

I said: 'Kofi, this is your decision.